Пластиковые пионы

Она шла, неуверенно покачиваясь на каблуках. Черное платье в мелкий белый горошек, изящный кожаный рюкзачок за спиной, скрипичный футляр в руке, очки в крупной ярко-красной оправе, перетягивавшие на себя все внимание — не сразу и поймешь, что за лицо за ними скрывается. Он какое-то время шагал за ней следом, прекрасно понимая, что она знает — чувствует его присутствие, как хищница, завлекающая незадачливого охотника все глубже и глубже в лес, чтобы растерзать на куски. Если вообще есть такие коварные животные. За сотню метров до здания железнодорожного вокзала он решил выйти из тени и, ускорив шаг, нагнал ее. — Долго ты за мной плетешься? — спросила она. — Минут пятнадцать. — Нравится мой затылок? — она слегка улыбнулась. — Офигенный. Жаль, никогда не трахал тебя сзади. — Досадное упущение, — в углу ее рта скользнуло подобие улыбки. Он, не обращая внимания на стягивающиеся к вокзалу толпы — скоро ожидалось прибытие поезда — крепко взял ее за локоть и посмотрел в глаза. Огромные кукольные глаза. Уйгурки все-таки бывают чудо как хороши. Не стригись она, как мальчишка — и меньше всего подходил бы ей новый позывной. Какой же ты Призрак, когда мужики сворачивают шеи, чтобы на тебя посмотреть? Но сейчас его волновала вовсе не ее красота. Этот вопрос вертелся у него в голове с того момента, как он узнал о событиях последних дней. Самое главное событие — длящееся событие — приводило его одновременно в бешенство и недоумение. Прежде он еще сочувствовал своему будущему пленнику, но теперь, наслушавшись официальных версий и сплетен — а его еще ждали пикантные детали от охранников резиденции! — он не знал, что и думать. Все его атавистичное христианское милосердие мигом испарилось. Он был тем, кем и положено, и чувствовал ровно то, что от него ожидалось. Он ненавидел их обоих. В кармане куртки от летней жары таяли подаренные одним из них конфеты. Они больше не имели ни формы, ни вкуса, ни значения. Он любил… нет, когда-то он позволил себе думать, что немного… совсем чуть-чуть… пару мгновений в жизни чувствовал, что человек, разрушивший все, ему небезразличен. Теплый весенний ветер обманчив и приносит с собой лишь озноб и ломоту в суставах. Если б командир Цзян и вправду заботился о нем — позволил бы пройти психиатрическую экспертизу, получить диагноз и медицинскую помощь без отговорок в духе «не выдумывай, вот ты уйдешь, а потом тебя японцы завербуют, лучше отдохни, ты просто выгорел». А то была лишь горсть конфет. Липких, растаявших дешевых леденцов. И пара объятий перед дежурным командировочным сексом, бесплатный способ забыться. «Мне плохо, командир, мне плохо», — повторял он в пустоту, в бездну чужого упрямства и преступной слепоты. Теперь поздно. Пусть узнает, что значит быть безразличным к человеческим страданиям. — Скажи мне, — прошипел он, — каково это — быть к нему так близко и не… Он побоялся сказать «убить». Слишком много людей. Их услышат. — …не шмальнуть ему в голову? — преувеличенно громко спросила она, заставив его вздрогнуть. — Приказа не было. — Но ты МОГЛА. Ты была… рядом с ним и… ты могла его… у тебя в руках была… история нашей страны, — он поражался тому, как много пропустил в горах Сишань. — Может быть, ты… могла бы предотвратить какую-нибудь будущую войну или разжечь новую. Может быть, ты могла переломить ход какого-нибудь противостояния и… — Я могла убить человека, который разбил ей сердце. Он сомневался, выбирая, о ком именно она говорит. Оба мудаки. Спевшиеся друг с другом мудаки. Предатели. — Но приказа-то не было, — она улыбнулась по-настоящему. — Ты бы сделал это? — У меня появится возможность узнать. Завтра. Если, конечно, речь об этом ничтожестве. — Жаль, я не могу с вами. Я на полигон в Ордос и через месяц в Африку. А так хотелось… Это же и ее дом… был ее домом. Я бы… ну, знаешь… это так… — она махнула рукой, смутившись. — Ладно, что-то я размечталась, как школьница! Я вот думаю — какая разница, жив он или мертв? Он же все равно ее не любит. Если любовь не взаимна… как-то обиднее, когда он жив и радуется жизни. — Твоя любовь тоже не взаимна, — напомнил он, удивленный ее кровожадностью. Впрочем, чего ожидать от бедняжки, которая столько вытерпела? Наверное, она одна так умеет — весело щебетать о страшных, поразительно страшных вещах, которые не случаются больше ни с кем на свете. Там, в настоящей жизни, где девочки не берут в руки оружие, чтобы спастись из исправительного лагеря, там, где девочки обсуждают школьные экзамены, новые модные коллекции и корейских певцов, не говорят о смерти с такой ошеломительной легкостью. — Я ей нужна, — она чуть запрокинула голову, наслаждаясь этой мыслью, как наслаждаются первыми солнечными лучами после промозглой и хмурой зимы. — Даже если ей нужна лишь моя меткость… лишь моя верность… какая разница? Пока человеку, которого ты любишь, от тебя надо хоть что-то — это и есть взаимность. — Как мало тебе требуется, — усмехнулся он, думая, что сам согласился на грядущую авантюру за меньшее. По крайней мере, меньшее — относительно тех безумных фантазий, которые владели им, желал он того или нет. Какой же идиот Лань Сичень! Если та женщина хочет тебя, плевать, кто ты — убийца, святой, гей — ты оставляешь попытки к сопротивлению и просто делаешь то, чего она хочет. Трудно, что ли.

***

В тот момент, когда командир Цзян сошел с трапа самолёта в Москве, нервно сжав руку Ло Цинъян и тем самым обозначив, что прибыл туда со «своей женщиной», Лань Сичень на его кухне пытался открыть банку с маринованными корнями лотоса, потому что не хотел утруждать специально обученных людей просьбой выполнить то, чему они, собственно, специально обучались. Ничья жизнь не была беззаботнее, чем у поваров резиденции Юй в Нанкине — Чендлер и Янли готовили сами, а Лань Сичень, оставшийся здесь с беспомощным самогипнозом в духе «собака будет скучать без нас обоих», довольствовался немногим. Впрочем, на сей раз ему пришла в голову мысль приготовить что-то посложнее курицы с рисом или овощного салата, тем более, что, в ожидании визита Яо в Шанхай в конце мая, он решил опробовать парочку рецептов. За время пребывания в Нанкине Лань Сичень пришел к выводу, что очень приятно, когда для тебя готовят — но все в окружении Яо много работают, а значит, никто прежде ему не готовил. Спасибо командиру Цзяну за науку! Хотя бы одному пункту в своем представлении об идеальном партнере — о себе-будущем-как-идеальном-партнере — Лань Сичень мог соответствовать. Остальные, конечно, потребуют еще больше затрат, но когда-нибудь… наверное, не в конце мая, но… Но теперь на пути Лань Сиченя к светлому будущему встали не детские травмы, не собственные комплексы, не Янли и (пока) не люди с автоматами, а гребаная банка. Он пытался открыть ее руками. Не ногами же ее открывать? Банка не поддавалась. Он обмотал крышку полотенцем и приложил еще больше усилий — в общем-то, все, что у него были. Банка не поддавалась. Он подцеплял край крышки вилкой, зубами, ржавой открывашкой, ножом (слегка порезался), отверткой (откуда на кухне отвертка) и ключами от своей квартиры. Банка не поддавалась. Он сунул ее под горячую воду, вспоминая, что, согласно законам физики, что-то там должно расшириться. Банка игнорировала законы физики. В конце концов, он устал и в сердцах обозвал её мерзавкой. — Давайте помогу, — произнес за его спиной мужской голос. Кажется, кто-то из охраны. — Ой, будьте добры, — Лань Сичень повернулся к нему, и банка выскользнула из его рук. Скользкие белесые куски разлетелись по кухне вперемежку с осколками стекла. Брызги маринада достались в основном самому ювелиру и немного — непрошеным гостям. «Да что ж я вечно что-то разбиваю», — подумал Лань Сичень одновременно с накатившим ужасом. Мужчина в чёрной униформе с молниями на нашивках вздохнул с осуждающей интонацией. Девушки за его спиной, тоже обе в чёрном, тихонько рассмеялись. В коридоре за их спинами стояло еще несколько человек. Они, в отличие от девиц, молчали, как мертвецы. — А чего веселимся? — резко осадил своих спутниц мужчина. — Вы прибираться будете. С местными наши занимаются. — Это сексизм, командир! — буркнула одна, но успокоилась. — Что… что вам… — Лань Сичень сделал шаг назад, наткнулся на стол, понял, что резких движений делать не стоит. Мужчина приподнял брови. Что-то в нем показалось ювелиру знакомым, однако он ожидаемо не мог вспомнить — почему и откуда. Когда он говорил, становились видны длинноватые, словно у вампира, клычки. В остальном же, как Лань Сичень предположил, это был наемник из Восточной Европы — только в очертаниях скул читалось что-то азиатское. — Господин Лань, — отчеканил он, — вы задержаны по подозрению в шпионаже в интересах США. Можете хранить молчание, можете не хранить молчание, нам плевать. Вы временно не можете покидать резиденцию Юй. У Лань Сиченя закружилась голова. Может, хватит уже в его жизни сюжетов из плохих боевиков? Что дальше? В Нанкин прилетят марсиане? Или его переработанный пластик окажется какой-нибудь украденной им (без его ведома) военной технологией? Или они сейчас всей толпой перенесутся в Древний Китай, чтобы убить там невесть откуда взявшегося Гитлера? — Но… это же… вы же… это же незаконно… — пролепетал он, внутренне умирая даже не от страха, а от невозможности улететь в форточку и тем самым закрыть вопрос. — Если бы вами занимались представители закона, вы бы лежали лицом в пол и в наручниках. Давайте не будем усугублять ситуацию. Мы тоже не в восторге. — Я… я… я же должен ехать домой в Шанхай, — ляпнул Лань Сичень первое, что пришло ему в голову. Аргумент оказался не очень убедительным. Мужчина посмотрел на него как на умалишенного. — Господин Лань, какое именно слово из «вы не можете покидать резиденцию» вам непонятно? Вы не можете никуда поехать. Вы должны сидеть тут. — Но… я должен позвонить дяде и… «Написать Яо, написать Яо, срочно написать Яо», — вертелось у него в голове. Где чертов телефон?! Лань Сичень похолодел. Телефон в комнате. Перед ним толпа вооруженных людей, а их предводитель похож на настоящего головореза. Нет, в первую очередь надо позвонить дяде… и это же люди Паучихи, она ведь не может так поступить с ним? И где, блин, охрана резиденции?! — Пользоваться телефоном и интернетом вы пока тоже не можете, мы проверяем ваши каналы связи на возможные уязвимости и утечки. Вы гражданский, который живет на территории объекта высокой секретности, вы о-о-о-очень тесно общаетесь с гражданином США и сыном изменника родины, мы считаем ситуацию небезопасной. На командира Цзяна было совершено покушение. Послушайте, вас пока никто не обвиняет. Не суетитесь, вы в полной безопасности. Но мы должны удостовериться, что вас не использовали, чтобы подобраться поближе к командиру Цзяну. Господин Лань, скажем прямо — нам не нравится ваше присутствие здесь. И свое тоже. Если бы не приказ, мы с превеликим удовольствием отпустили б вас на все четыре стороны. Но сейчас вы будете делать то, что мы скажем. Еще вопросы есть? — Есть, вы электрик или эсэсовец? «Ой, что я несу», — подумал Лань Сичень почти сразу, но в стрессовых ситуациях он часто начинал нести полнейший бред. — А вы смелый. Слово «Цзыдянь» вам о чем-нибудь говорит? — Прекрасное слово. Карательный отряд сверхвысокой сверхсекретности, я знаю. Ваши у нас в Шанхае печенье пекут и пол подметают, забавно, не правда ли? Значит, кто-то прислал карателей, чтобы почитать мои интимные переписки, в которых якобы есть что-то, опасное для Чендлера? А что вы там хотите увидеть? Я вам и так покажу, хотите? — Да я видел, — мужчина поморщился. — Прекратите задавать идиотские вопросы и сидите у себя в комнате, если не хотите, чтобы мы начали распарывать швы у ваших шмоток. — Знаете, очень эротично звучит. — Вы хамите вооруженному человеку. Вы или псих, или самоубийца. Лань Сичень, конечно, мог бы подробно рассказать ему о своем психическом состоянии, но люди в черном уже жизнерадостно перекидывали друг другу его смартфон, и лезть с ними в драку ювелир как-то опасался. Слишком много говорить тоже. Здесь же есть стационарный телефон? Под ироничными взглядами он метнулся в прихожую и обнаружил, что провод перерезан. Отлично… двое в черном встали стеной у двери и, поигрывая оружием, очень вежливо повторили просьбу своего командира сидеть в комнате и не отсвечивать. Керестани, профессиональная предательница, подставляла мохнатое пузо еще одной девушке из числа силовиков. Лань Сичень испытал самое сильное в жизни разочарование. Надо было завести чихуахуа. В гостевой комнате происходило бурное движение — деловито простукивали стены, подносили к ним какие-то приборы, перетрясли его нехитрый гардероб, перевернули постель, оторвали половицу и привели в полный хаос рабочий стол, который до этого, правда, тоже находился в хаосе, но В ПРАВИЛЬНОМ. Ювелир внутренне взвыл от мысли, что месяц работы опять насмарку — все его макеты и коллажи пришли в негодность. Они нарушили правильный порядок слоев… за такое убить мало!.. Мысли в его голове скакали беспорядочно и будто бы не думались до конца, обрываясь на середине, руки обратились в лед, ноги — в ватные ошметки. Люди в форме… люди в форме и с оружием… люди в форме и с оружием разнесли в пух и прах место, которое он считал убежищем от собственных же внутренних бурь. Что, что мешало ему скрываться от своих демонов на груди Яо? Что теперь будет?! — Так, тут понятно, коробку мы берем, — крикнула одна из девиц. — А, тьфу, рация. Полынь, в комнате чисто, коробка подозрительная. — Это мои инструменты, — простонал Лань Сичень, борясь с подступающим приступом тошноты. — Не… не трогайте мои… — Так, дамы и господа, не забывайте, что если мы поцарапаем диван — нам жопу на голову натянут, причем в произвольном порядке, — Полынь заглянул в комнату. — И если поцарапаем ЕГО — тоже. — А я бы его поцарапала… — протянула девушка, которая время от времени смотрела на ювелира, покусывая нижнюю губу; если б не угрожающая униформа, она казалась бы милой — пухленькая, ладная, как фарфоровая статуэтка. — И, милый, в качестве моральной компенсации я могу тебе что-нибудь приготовить. — Я откажусь, — сухо сказал Лань Сичень, понимая, что его с большой вероятностью вывернет, и лишь бы не в присутствии людей из «Цзыдянь». Как, как, как до этого дошло?! И главное — что подумает Яо, если очередное его селфи в новой шапке, в новой футболке или без футболки останется без ответа… много, много дней? Сколько это продлится? Что делать?! Любая логическая цепочка в голове Лань Сиченя, когда он был расстроен, напуган или угнетен, приводила к одному: его, конечно же, бросят. Посадят в тюрьму по обвинению в госизмене? Да плевать, есть вещи стократ страшнее. «Прости, дорогой, я не отвечал, потому что у меня был обыск». Кому нужен мужик, вляпавшийся в такое?! Янли была права, как права летящая в сердце пуля. Никому. Собака вспомнила, кто ее хозяин и, пока он лежал на раскуроченной постели, забрызганный маринадом, зашла его проведать и облизать. — У тебя совесть есть? — поинтересовался Лань Сичень, легонько хлопая ее по макушке. — Вот они пусть тебя и выгуливают. Ты меня тоже не любишь. Командир отряда снова заглянул в комнату, презрительно и одновременно как-то сочувственно посмотрел на ювелира и приказал изъять у него все колюще-режущие предметы.