Пластиковые пионы

Лань Сичень проснулся в объятиях Цзинь Гуанъяо, чувствуя, как тот утыкается носом ему куда-то между шеей и плечом. Лёгкая ладонь Яо лежала у него на бедре, и прижимались они друг к другу так плотно и жарко, что глава ордена Лань терялся — развернуться и зацеловать Верховного Заклинателя от растрепанной макушки до узких стоп или мирно спать дальше под его тихое сопение, смакуя редкую возможность побыть вместе, как простые смертные. Победило второе. По-настоящему Лань Сичень проснулся уже тогда, когда на кровать вспрыгнула собака, всем весом навалилась на него и от избытка своих собачьих чувств прошлась языком по его лицу. — Да что ж ты… — ювелир спрятался от неё под одеяло, но это было бесполезно. Керестани невозможно объяснить, что ему теперь нужно разрешение, чтобы выйти в атриум. Сон ускользнул, оставив после себя тоскливое послевкусие. Впрочем, хорошо, что не очередной кошмар с убийством. Кошмар представляла собой реальность и, как ему доходчиво объяснили, в этом была исключительно его вина. Чья же ещё.

***

Вид у врача был удрученный, что, в общем-то, плохо согласовалось с суммой, которую Яо выложил на анализы и обследования, не покрываемые страховой компанией. — Мистер Мэн, мы исключили заболевания, которые подозревали по вашему описанию симптомов, заболевания, которые вы сами диагностировали себе по интернету и заболевания, о которых знает только доктор Чжао, проработавший тридцать лет в Лаосе. Как ни прискорбно, вы совершенно здоровы. Яо, сидя на больничной кушетке, нервно болтал ногой. — Если я умру от чего-то, что вы проглядели, я вас засужу, — мрачно сказал он. — Не хотелось бы, — заметил врач. — Однако никаких органических оснований у вашего приступа боли нет. У вас нет язвы желудка, панкреатита, непереносимости глютена, аллергии на пыльцу дуриана, тромбоза и инфаркта миокарда. Хотя вас следует похвалить за бдительность. Были бы все пациенты такими, как вы, наша больница… Он, пожалуй, должен был сказать «построила бы лестницу из каррарского мрамора», но сказал что-то невнятное вроде «была бы на последнем месте в стране по количеству смертей». — Вот спасибо, — буркнул Яо, вспоминая, как в панике трясущимися руками гуглил «острая боль в эпигастральной области», прочитал список возможных причин и вызвал скорую помощь. — А неорганические причины? — Ну… — врач сочувственно посмотрел на него. — Если вы в последнее время пережили травмирующее событие, например, потерю близкого человека… такое случается. Мы можем назначить вам консультацию у психотерапевта… — Вы учились у Луизы Хей? — Яо испытывал крайнее раздражение. Он не выспался, перенервничал и потерял день (а еще кучу денег) ради того, чтобы ему сказали — у вас это от нервов? Спасибо большое, очень профессионально. Еще и сон этот дурацкий, очередной кровавый китайский сон. И ведь он даже не смотрел ни одной дорамы! Нет, кажется, ему попадалось что-то в социальных сетях, пара кадров, развесистая клюква — много компьютерной графики, поединки на мечах, больше похожие на соревнования «у кого халат красивее развевается», идеально выглаженные гримом лица, неестественно алая кровь. Примерно такую он и видел во сне, где его пронзили мечом — и кто! кто! — а боль, созданная воображением, после пробуждения оказалась еще мучительнее. Яо не нравилась мысль, что так тяжело на него влияет обрыв связи с Лань Сиченем и постоянно крутившаяся в голове мысль о том, что произошло непоправимое. А еще он стыдился того, что чаще, чем о «непоправимом», думал: «Он просто решил разорвать отношения и избегает сложного разговора». У Лань Сиченя непростая семья и, как бы он ни заявлял о своей независимости, для него мнение близких имеет огромное значение. И его нельзя винить — в конце концов, и для самого Яо одобрение Мэн Ши значило очень много. Эта версия была оптимистичнее той, которая заставляла Яо ударяться в трудоголизм и тренировки, забывая об отдыхе, потому что, стоило ему ОСТАНОВИТЬСЯ, он начинал думать и додумывался до всякой дряни. Жестоко, подло и неуважительно подозревать Лань Сиченя в предательстве, поэтому… поэтому и снится что попало. Из двух зол — смерти и молчаливого расставания — не получалось выбрать очевидно меньшее, а самым страшным злом оставалась неизвестность. — У пациентов с депрессией и посттравматическим стрессовым расстройством бывают приступы болей неизвестной этиологии, — заметил врач. — Это объективный научный факт. — У меня нет депрессии и посттравматического стрессового расстройства, мне просто нельзя умирать в двадцать восемь из-за халатности врачей. Перед его ворчанием медицина оказалась бессильна. Но остаться еще на один день для наблюдения Яо отказался: его ждала встреча с Вэй Усянем, на которую он почему-то не возлагал особых надежд.

***

Те дни, которые Яо проводил в тревоге и попытках выяснить, куда пропал его драгоценный принц, Лань Сичень тратил на попытки убедить своих тюремщиков послать весточку в Чикаго. Наутро после того, как люди из «Цзыдянь» вошли на территорию резиденции Юй, не встретив ни малейшего сопротивления (начальник «лотосов» и вовсе, кажется, перекидывался шуточками с командиром отряда и предлагал ему сыграть в покер в свободное время), в комнату Лань Сиченя постучала одна из девушек, проводивших обыск, и предложила завтрак. Он отказался — ему было нехорошо. Она напомнила, что его голодная смерть не в их интересах. И в голове у него щелкнуло. Конечно. Его смерть не в их интересах. Не будет же никто доводить до крайности, правда?

***

Полынский пребывал в состоянии «я скучаю осенью по лету, на футбольном матче по балету», потому что в резиденции Юй внезапно затосковал по горам Сишань. Нет, конечно, старший господин Лань исключительный упырь, но и находиться под одной крышей с его сыном — то еще удовольствие. Неудивительно, что у них плохие отношения: от упырей вовсе не ангелы родятся. Он искал основания для изъятия проигрывателя. Интересно, можно передавать врагу сигналы с помощью Lo frate 'nnammorato Перголези? О, откуда он знает, что это, мать его, Перголези? Так ланьская сволочь на просьбы сделать музыку потише в три часа ночи трагически заламывает руки и сообщает, что ЭТО ЖЕ ПЕРГОЛЕЗИ, КАК ВЫ МОЖЕТЕ, за чем следует нудная лекция про итальянских композиторов восемнадцатого века. Способность не спать несколько ночей кряду у него, похоже, отцовская. И зубы ему не выбьешь, и руки ему не оторвешь, потому что генерал Юй, описывая цели и задачи операции, спланированной, со всей очевидностью, не ею, выразилась предельно ясно. Упади хоть волос с головы Лань Сиченя, и все причастные будут лично перемолоты Паучихой в фарш, а зажарены ее официально мертвой дочерью. Полынский, впрочем, думал о том, что неплохо бы оказаться зажаренным госпожой (имя неизвестно). Что-то в этом есть. Он при обыске нашел свидетельство о смерти и письмо, адресованное Лань Сиченю, прочитал его с мазохистским удовольствием. Братец Лань, братец Лань… развод для нее, значит, унижение, а гребаный цирк с подложными бумажками — в самый раз. Гори ты, братец Лань, в аду, думал Полынский. Он вообще-то должен был проводить допрос, но предпочел отложить это мероприятие, дожидаясь, когда Сичень дойдет до отчаяния от изоляции и неопределенности. Конечно, ничего толкового он не скажет, он слишком глуп даже для того, чтобы по глупости же ввязаться в историю со шпионажем, и Полынь подозревал, что вся постановка с обвинением — мишура, психологическая атака, направленная в большей степени на командира Цзяна, чем на ланьского отпрыска. О, она знает толк в психологических атаках, маленькая ядовитая паучиха… Ланьский отпрыск, впрочем, обещал устроить Сюэ Яну веселую жизнь и вдогонку к ночным бдениям с классической музыкой объявил голодовку с абсурдными требованиями. На третий день, доведенный до ручки Перголези, Моцартом, Вагнером и Бетховеном, а также вечным запахом сигаретного дыма, собачьим воем под музыку и недовольством девочек из команды, Полынский решил поговорить с Лань Сиченем. Тот курил, сидя за рабочим столом, и набрасывал карандашом что-то в своем альбоме. — Что за выступления? — осведомился Полынский, возникая угрожающей черной фигурой в дверях. Сичень поднял на него взгляд. — Слушайте, я понимаю, что ситуация серьезная, но мне нужно связаться с человеком по имени Мэн Яо. Полынь хмыкнул. Генерал Лань взятку дал, что ли, чтобы такого дурака взяли в военную академию? Нет бы добиваться разговора с вышеупомянутым дядюшкой, который в нем души не чает, или с Паучихой, которая даже перед подчиненными оговорилась и назвала бывшего зятя зайчиком. Вот тут имело смысл торговать своей жизнью, но чикагский любовник!.. — Он и есть причина, по которой мы подозреваем вас в шпионаже. — Это полный бред, его, как и меня, не в чем подозревать, — Лань Сичень говорил очень спокойно. — Мне нечего вам предложить, кроме заверений, что я ничего опасного ему не скажу и не сделаю, я скажу ему, что у нас перебои со связью, и… — Отсосете мне? — перебил его Сюэ Ян. Все напускное хладнокровие ювелира рассыпалось в прах. На его острых скулах вспыхнули алые пятна. — Что?! — Вы сказали, что вам нечего мне предложить. Это не так. — А… я… я не понимаю… Полынскому ужасно понравилась его беспомощная реакция. Да-да, барахтайся, щенок, выглядишь ты мерзко и смешно. Вот тебя она любит. Вот тебя. Вот это вот ничтожество. — Да, мне говорили, что вы абсолютный идиот, — Полынь улыбнулся, обнажая клыки. — Что в слове «отсосать» вам непонятно? То, что обычно отсасывают вам? Ну, мой принц, иногда и вам нужно вставать на колени. — А… послушайте, это… — Ну, отсосете мне за возможность поболтать с вашим американским мальчиком? Лань Сичень пришел в себя, вцепился в свой альбом и резко спросил: — А где гарантия, что эта возможность будет? — Так неинтересно, — протянул Полынь, все еще ухмыляясь во все свои тридцать… тридцать один, потому что какой-то из зубов мудрости у него так и не прорезался. — О какой любви вы можете говорить, если даже на такую малость ради своего возлюбленного не готовы, а? Эх, мужики пошли… несерьезные. — Командир Сюэ, я приготовила тот суп, о котором вы говорили, но не уверена, что он… аутентичный, — к ним заглянула Богиня Цветов, по личной инициативе отвечавшая тут за кухню. Это было еще одно жизненное разочарование Полынского. Он-то отгонял от себя мечтания о мирной жизни и в минуту слабости чуть не начал придумывать имена их общим детям, попробовав ее курицу с рисом (главное — не упоминать этого при Янли, если когда-нибудь…), а она оказалась одного с ним поля ягодой — вернувшейся из КНДР разведчицей, пережидавшей какой-то политический замес в горах Сишань. Богиня Цветов готовила ему по своей воле, а вот в Нанкин поехала уже по приказу, и Полынского оскорбляла ее роль в этом деле. Так что он отправил ее читать рецепты борща в интернете и продолжил насмехаться над Лань Сиченем. Словесно издеваться над ним, наверное, было можно. Его задачей было молодого господина Ланя не придушить, не застрелить, ничего ему не сломать и не позволять никаких самоповреждений. Это было трудно, но он понимал: после инцидента в Чикаго он должен доказать свою вменяемость. Еще недавно он думал, что хочет доказать НЕВМЕНЯЕМОСТЬ, но соблазн оказался слишком велик. У соблазна было новое имя, новый позывной и новые планы, в которые он, как оказалось, неплохо вписывался. Та женщина будила в нем худшее, и он не видел ничего дурного в том, чтобы кое-что рассказать Лань Сиченю, который на очередную его оскорбительную реплику сказал наконец: — Вы просто надо мной издеваетесь. — Ага, и мне нравится. — Почему? — Честно? — Сюэ Ян присел на край стола. — Я хочу вашу жену. Не-е-е-е-ет. Я влюблен в вашу жену. Я, нахер, помешан на вашей жене! Знаете, как мне приятно видеть, как вы тут чуть не на брюхе ползаете, умоляя, чтоб я дал вам позвонить? Не хотите мне отсосать — оближите мне ботинки, а? Лань Сичень посмотрел на него как на идиота, и Полынь заподозрил, что и ведет себя как идиот. Ясно, неадекватным поведением можно заразиться от Ланей воздушно-капельным путем. Не заразился же он ланьскими странностями еще тогда… половым? — Я… я же не стоял между вами и моей женой. Я ее шесть лет не видел! Кто вам мешал? — ювелир говорил с интонацией вроде «вы с ума сошли». — И… моя жена сейчас вообще не моя жена. Я не знаю, кто она теперь. Сейчас-то кто вам… — Вы, — торжественно сообщил Полынский. — Вы мешаете. Вы своей сраной идеальностью, своей гребаной тонкой душевной организацией, своими белыми ручками, которые вам не приходилось марать в крови, потому что это мы, солдаты, убиваем ради вашей безопасности, ради того, чтобы вы могли ходить туда-сюда и ныть, как вам тяжело живется. Вы мне мешали! Всегда! — Я не могу быть виноват только в том, что существую. — О, вы не виноваты в том, что вы лжец, предатель, трус и мудак. Лань Сичень пожал плечами и, помолчав, ответил без тени обиды: — Нет, в этом, наверное, виноват, но тогда вы должны были выгодно смотреться на моем фоне. Чем вы плохи на фоне лжеца, предателя, труса и мудака? — Да идите вы!.. — Куда идти? Я под домашним арестом. Нет, к дискуссиям с этим психом надо как-то готовиться. Полынский провел большую часть профессиональной жизни с людьми, чьим основным аргументом был выстрел в голову или удар в челюсть, да и его аргументами обычно выступали выстрелы и удары в челюсть (взрывы, окровавленная бензопила, пара-тройка отравлений «неустановленным веществом» и несколько нелепых несчастных случаев). В разговорчиках с ланьским папашей он все же отточил искусство риторики, но не настолько. Книга ланьского папаши лежала у Полынского в рюкзаке, и из какого-то чувства бескрайней тоски он время от времени порывался ее читать, спотыкаясь о пошлый, липкий слог. Ланьскому сынку же он мог ответить только одно: — Вы… начните нормально жрать! Нечего голодовки устраивать, Ганди хренов!.. — Может, Сахаров? — Ты гляди, какой эрудированный, — огрызнулся Полынский, будучи абсолютно уверенным, что дольше, чем на четыре дня, этого слабака не хватит. Спустя неделю пребывания «Цзыдянь» в резиденции Юй кто-то доложил Паучихе о голодовке.