Пластиковые пионы

Лань Янли была мертва. Паучиха задумчиво вертела в руках обещанное ей свидетельство о смерти, которое одновременно освобождало Лань Сиченя юридически и сковывало по рукам и ногам ощущением тайной угрозы. Сумасшедшая девчонка. И ведь не осудишь за склонность к театральным жестам, если застрелила собственного отца под «Золото Рейна». Собеседница госпожи Юй, консультант Ван, тем временем, говорила. — …хорошо, — она чем-то пошуршала, скрытая темнотой экрана. — Но у меня есть просьба. Не требование… просьба. В конце концов, мои услуги… требуют определенных… условий. — Ну началось, — проворчала Паучиха. — Я слушаю. В ее кабинете тоже царил полумрак. Вино в бокале казалось почти черным, только голубые блики от дисплея подсвечивали тонкий хрусталь. — Я… — голос невидимой женщины дрогнул. — Я хочу… нет, я прошу, чтобы мой сын получал мои письма. Я согласна на цензуру, но… «Прошу» вместо «хочу» произносить ей было непривычно, в конце концов, она оставалась принцессой, чьё желание — единственный закон, которому в действительности подчиняются смертоносные «пауки». Командир Цзян не был «принцем», он так не умел. — Нет. Нет, я твёрдо намерена оградить его от твоего влияния. Мне не нравятся многие твои идеи, и… — Но ты растишь моего ребёнка для войны!.. — в голосе консультанта Ван звенело не отчаяние, а осуждение. — Прекрати изображать, что приняла всерьез сиченевские идеи. Это не ты. И сама мне ответь, разве были в истории человечества другие времена? — фыркнула госпожа Юй. — Разве был за прошедшие столетия хоть один день, когда не проливалась кровь? Для чего ещё мне растить внука? Есть ли какая-то другая жизнь? Не сегодня, так завтра, не у нас, так по соседству, Янли, люди всегда будут стрелять в людей, потому что вся наша история — это история письменности и войн. Я могу уберечь его от участи оказаться безымянным солдатом в братской могиле лишь одним способом — если на той войне, которая всегда готова начаться ЗДЕСЬ, он будет отдавать приказы, а не следовать им. В конце концов, так я растила и вас. — Ты хочешь, чтобы А-Лин убивал людей. Ты растишь моего сына убийцей. Как и нас. Паучиха мечтательно улыбнулась, и главы соседних государств, увидь они эту улыбку, немедленно созвали бы советы по безопасности. — Да, — честно сказала она. — Убийцей, как вы, как я. А кем нужно быть в мире, где все решают деньги и пули? Но ему не придётся прятаться от пуль, если это будут пули ЕГО армии. Пока другие будут драться за сухпаек и место в убежище, у твоего сына будет защищённый от радиации бункер, личный самолёт, невидимый для радаров, и самая подготовленная в мире охрана. Что ещё мы можем ему дать, милая? Ни у кого в этой величайшей стране нет большего, чем мы можем дать. И сейчас ты пойдёшь и придумаешь, как не позволить его дяде все испортить только потому, что он обнаружил у себя глупое человеческое сердце. А потом ты придумаешь, что делать с тем, что вы, придурки, уже наворотили. И если ты достаточно хорошо подумаешь, Янли, то у А-Лина снова будет мать. Просто такая мать, которая ему нужна. В бункере и личном самолете. На том конце долго молчали. И затем сухо, очень тихо произнесли: — Да, генерал.

***

Лань Янли была мертва. Вот так прекрасные новости. По крайней мере, таковыми они должны были стать для Лань Сиченя, который не нашел в себе сил дочитать ее прощальное письмо до слов «ты лучшее, что случилось в моей жизни». «Пауки», безусловно, были в курсе, что ее смерть — розыгрыш, призванный… да черт ее разберет, Принцессу, что она там задумала. Она непостижима в своих поступках, как и положено истинным правителям. Если кто-то из «пауков» и стучал русским, А.В. Бортников, пожимая руку Цзян Чэну, УВАЖАЕМОМУ КОЛЛЕГЕ, выразил соболезнования с максимально возможной для директора ФСБ искренностью. Чендлер не знал, какими они располагают сведениями, поэтому уверенно изображал что-то вроде тщательно скрываемого горя. Это не требовало особых усилий: он и вправду тщательно скрывал чувство невосполнимой, однако еще не случившейся потери. Сама же Янли — или теперь уже некая консультант Ван Цао, она же Ллос — сидела на бордюре неподалёку от музея истории Ордоса и ела чипсы, состоящие на двадцать процентов из кукурузы и на восемьдесят — из глутамата натрия. Открытую пачку ей подарил какой-то ребёнок со словами «на, девочка, не грусти». Что ж, казаться девочкой, имея позади тридцать пять лет жизни, два брака, одну тяжёлую беременность, сколько-то литров пролитой крови и много, много предательств — тоже талант. Консультант Ван — тогда ещё офицер Лань — приехала в Ордос под охраной, но ехали они достаточно долго для того, чтобы охрана успела выразить ей лояльность, а затем и поклясться в верности, так что им всем оставалось только время от времени разыгрывать для Чендлера спектакль «узница в далекой крепости», эдак несколько дней. Потом он уже довольствовался безудержной ложью охраны о том, что занята она исключительно сортировкой архивов в «Пристани Лотосов» — полузаброшенной паучьей базы времен Второй мировой. Никаких заговоров! Вы там не думайте! Янли правда нравилось копаться в бумажках, и она посвятила бы этому остаток жизни, но процессы, запущенные ею на момент событий в резиденции Лань, не останавливались ни на секунду, а через некоторое время генерал Юй, злая, как черт, поинтересовалась, как её гребаное паучье высочество собирается справляться с ситуацией. Стоп, это ЕЙ надо справляться? Не А-Чэну?!

***

— …по нашим данным, в последнее время «Красные пауки» лишились четверти своего состава. Вас это не смущает? — За годы, пока моя сестра отвечала за кадровую политику, в наших рядах появилось много людей… не соответствующих… не соответствующей компетенции. Особенно меня беспокоили иностранные… бывшие иностранные граждане и уйгуры. — И чем занимаются теперь эти люди несоответствующей компетенции? — Нашли свое место в других подразделениях. — В том числе в Ордосе? — По всей территории страны, Александр Васильевич. Мы не разбрасываемся кадрами, даже если это кадры не для «Красных пауков». — Командир Цзян, вам известно, почему «Цзыдянь», наоборот, расширяет состав? Насколько мы знаем, это частная полулегальная организация, на которую правительство закрывало глаза. Это вызывает тревогу не только в России. — Пока оно закрывает глаза, а не приказывает нам рассматривать «Цзыдянь» как цель, мне нечего вам ответить. — А вы гипотетически готовы рассматривать «Цзыдянь» как законную цель?..

***

С пятнадцати лет Янли понимала: рано или поздно брат решит повторить то же, что когда-то провернула мать. Но он был нерешителен, все усложнял и, сказать по правде, их вражда оказалась сильно отравлена любовью. Янли любила Чендлера, он был страшно к ней привязан. Паучиха разделила их по разным академиям, во время каникул паучата грызлись, как бешеные, но их душевная спайка была сильнее расстояний, ссор и конкуренции. Более того, их родственные узы стали сильнее, чем любовь к Лань Сиченю. «Мы — не сожги огонь». Ни один из них не мог бы убить другого, не отдав и своей жизни. Поэтому, узнав от охраны, которая узнала от охраны, и так до бесконечности, что А-Чэн притащил в Нанкин братца Ланя, да ещё и с понятными намерениями, она лишь пару дней вертела в голове сцену, как медленно и со вкусом разрубает брата на куски. Это же невинных убивать нельзя, а КТО тут невинен? Но она бы не смогла, как не смог, имея миллион возможностей, он. Когда А-Чэн начал подзуживать её выступить против матери в интересах им же подставленного (не без помощи Гробовщика, бывшего члена анархистской ячейки, а уж Гробовщик при ней молчать не стал) Салама Данифа, Янли поначалу не верила своим догадкам. Да пусти ты мне пулю в лоб, раздраженно думала она, что за омерзительные манипуляции. Но он не имел сил разорвать их связь — Янли должна была сама это сделать. Что ж. Все для любимого младшенького. Отдавала же она в детстве ему самые вкусные конфеты? Немного с мыслью, конечно, что эта сволочь помрет от диабета, но не всерьез же! Разыграв нелепое представление и при поддержке девочек из «Цзыдянь» слив запись (собственно, ради убедительного аудиоспектакля она и тыкала любви всей жизни пистолетом в затылок) во внутреннюю паучью сеть, Янли торжественно ушла со сцены и готовилась наблюдать за тем, как Чендлер совершит десяток ошибок. Его пристрелят свои, разорвут на куски свои же солдаты, и она избавится чьими-нибудь руками от неприятного конкурента. Это разобьёт ей остатки сердца — пускай! Не так уж много осталось в ней человеческого, метаморфозе надо дать завершиться. Не для кого быть человеком — кроме сына. А с сыном ей видеться не давали. С её планами не согласилась генерал Юй, которая вовсе не хотела терять «вспомогательного» наследника и дело всей своей жизни. Все недовольные лидерством Чендлера, который провалил переговоры и притащил в Нанкин, как всем казалось, любовника, нашли убежище в «Цзыдянь», но «Цзыдянь» не финансировало государство. Так что теперь Янли было поручено заниматься их стратегией развития (кошмар какой!) и отвечать на вопрос «где брать деньги». В ссорах с матерью она из Лань Янли, сошедшей с ума от невзаимной любви и интриг брата, превратилась в Ллос, замглавы и основную движущую силу «Цзыдянь». Это было то же самое, что погибнуть, пронзенной мечом, но не завершить свой жизненный путь, как положено порядочной женщине из новеллы, а воскреснуть неописуемой тёмной тварью, чьи поступки невозможно предугадать. Слабым местом Янли оставался сын. Она не особенно тосковала по А-Лину, но сначала материнства её лишила собственная психика, а затем госпожа Юй и Чендлер. А она, черт возьми, выносила и родила его, она чуть кони не двинула, когда он появился на свет, и это был ЕЕ РЕБЕНОК, а не их. Так что она торговалась с Паучихой за каждую запятую в каждом письме, но раз за разом её послания не проходили строго генеральскую цензуру. Все равно ей нужно было кого-то из паучат… убить. Не Чендлера — Янли. Убить Янли руками Ллос. Пока Чендлер цеплялся за свою первую и последнюю любовь, стремясь сохранить в себе человечность, его сестра перестала быть человеком с такой же лёгкостью, с какой героиня лемовской «Маски» стряхнула с себя оболочку златокудрой обольстительницы. Все пронзительные речи Лань Сиченя, все грустные стихи Салама Данифа, все ее печальные выводы были зря. Бывшая офицер Лань сделала поворот на сто восемьдесят градусов от зарождавшегося в ней протеста. Где-то в тёмном омуте её психики орала «выпусти меня!» ранимая, хрупкая, но отчаянно смелая женщина, «сестрёнка Янли» с её глупыми идеалами, борьбой за справедливость и разрушительной страстью к Лань Сиченю. Но Ллос возводила стены и решётки вокруг нее, зная, что когда-нибудь не выдержит, что её страстная, нежная, идеалистическая, израненная натура прорвется сквозь свинцовый саркофаг и отомстит за годы заключения в одиночной камере, но не сейчас, не сейчас, не сейчас. В свои тридцать пять Ллос дошла до такой степени самоотречения, что дальше можно было лишь перестать существовать. Она знала, что Паучиха ей не доверяет. Чтобы Паучиха ей доверяла, нужно ударить себе в самое сердце, доказав, что там — пустота. Янли встала, отряхнула одежду, выбросила в урну пустую упаковку. Матери нужен список надежных людей. Еще не хватало, чтобы по резиденции Юй слонялись всякие проходимцы.

***

Лань Янли была мертва. Участники ее символических похорон сидели на заднем дворе дома на окраине Ордоса. Из металлической бочки рвалось по ветру пламя. — Слушай, Гробовщик, а у тебя на какое имя китайский паспорт? — вдруг спросила Ллос, завороженно глядя на то, как огонь пожирает немногое, что осталось от её прежней личности. Документы. Белая толстовка, прежде принадлежавшая Лань Сиченю. Обесцвеченные пряди волос. Пожалуй, больше ничего у неё и не было. Ничего, кроме воспоминаний о Лань Сичене, у нее и не… Она рассеянно провела ладонью по коротко остриженной голове. Наверное, теперь она выглядит как сильно уменьшенная копия брата. Смешно. Гробовщик держал на коленях самиздатовский перевод поэмы Салама Данифа на китайский. Ллос в последний момент решила, что книгу нужно оставить. В конце концов, поэзия ей не принадлежит — она принадлежит автору, и автор получит свой экземпляр, а там уж пусть сам решает, как поступить. — Вэнь Чжулю, — отозвался Гробовщик. — Да ты гонишь. — Смотрите, — он вытащил из кармана водительское удостоверение. Действительно, Вэнь Чжулю, место рождения — Циндао, и физиономия Гробовщика, пять поколений семьи которого прожили в Исфахане от рождения до смерти… или, в его случае, эмиграции. — Ну что вы смеётесь, вообще-то у меня далёкие предки из моголов, они в родстве с монголами, а госпожа Юй из потомков Чингисхана. Мы с вами, может, вообще родня. Да никакой не бред, я ж учитель истории по образованию! — Ну блин, я с тобой замутить думала, а мы, может, почти брат и сестра. — Вы это… — Гробовщик покрутил в руках книгу, — вы со мной не флиртуйте. Я человек наивный, навыдумываю себе. Янли передала ему бутылку сидра, которую они распивали на двоих по случаю её кончины. — Извини. — Вы пригласили пиромана, чтобы сжечь кофту своего бывшего, — киллер покачал головой. — Интересно вы кадрами распоряжаетесь. — А про другое мы поговорим, когда все это дерьмо догорит. Но они сидели и ни о чем не говорили ещё долго после того, как вещи из прошлого превратились в пепел. И только когда похолодало, Ллос, одетая в простое хлопковое платье и кеды, поежилась и пригласила Гробовщика подняться на второй этаж «Пристани Лотосов», вернее, дома, который эту самую «Пристань» надёжно скрывал. Ей нужны прикормленные маньяки. Гробовщик преодолел все искушения страхом, войной, дружбой и любовью давным-давно. А вот Ян Полынский… Ян Полынский свою Бездну еще не прошел.