Пластиковые пионы

— Что-то непохоже, что ты посвящал время медитациям и размышлениям. Вот на пост похоже. — Я о многом размышлял, — без выражения ответил Лань Сичень, почему-то рассматривая свои руки. В простых белых одеждах, с распущенными по плечам волосами, он, осунувшийся и бледный, напоминал привидение. Мало кто узнал бы в нем теперь заклинателя, на которого до последнего времени многие боялись напрямую взглянуть, опаленные его совершенством. Во всем, конечно, следовало винить проклятого Цзинь Гуанъяо, который и оболваненного им дурачка пытался утянуть с собой после смерти. …умрем вместе, брат! — О чем же? — спросил Лань Цижень. — О том, что я пронзил мечом человека, которого любил много лет. — Сичень! Не о своей наивности и слепоте? Не о том, что ты доверился злодею и защищал его даже тогда, когда всем была очевидна его гнилая натура? — Какая теперь разница, дядя? — голос его, тихий, охрипший, немного дрожал. — Какая ТЕПЕРЬ разница? Что я ему скажу, когда встречу? — Цзинь Гуанъяо мёртв. — Именно. Так что же я ему скажу? — Лань Сичень наконец-то посмотрел на дядю, но будто бы сквозь него. Его глаза теперь казались совсем темными, быть может, оттого, что полумрак разбавлял лишь тусклый огонек светильника. Отсюда открывался прекрасный вид. Горы, совершенно синие в сгущающихся сумерках, затягивало туманом. Однако никого из присутствующих не волновала меланхоличная красота пейзажа, рыжая луна, восходящая над хребтами, ветер, что доносил сюда прохладу крадущейся ночи. Разве что Лань Сичень в ожидании очередной отповеди от дяди поежился и отошел вглубь комнаты, подальше от окна. Никто из слуг почему-то не удосужился вставить заклеенную рисовой бумагой раму обратно, чтобы убежище в горах не превратилось в ледяной ад с наступлением темноты. Дядя и племянник тоже не собирались этого делать, так что беседу вели, вздрагивая от холода. — Сичень, приди в себя, на тебе все ещё лежит огромная ответственность, — Лань Цижень завел все ту же песню, что и в прошлые появления здесь; он полагал, что нудные увещевания рано или поздно принесут свои плоды. — Ты не можешь подвести орден, ты не можешь бросить все на старейшин, ордену нужен глава. Возьми себя в руки. — Мой отец провел в затворничестве… сколько лет? И орден прекрасно продолжал свое существование. — Я-то тогда был молод. — Справедливо. Лань Цижень вздохнул, внутренне надевая траур по безукоризненным манерам главы ордена Лань. — Каждый раз, когда я приезжаю сюда, я нахожу тебя во все худшем состоянии. Чем ты занят? Ты и вправду не собираешься возвращаться в Гусу? Я полагал, когда разговоры утихнут… — Разговоры… если бы я не боялся разговоров… — Ты здесь, чтобы очистить свой разум и отказаться от страстей, которые тебя терзают, — напомнил дядя, — но ты только и делаешь, что тонешь в воспоминаниях. Где твоя выдержка? Вспомни, кто ты такой, на тебя должны равняться, ты должен быть достойным примером для молодых поколений, как был и для своего поколения. Что с тобой стало? — Простите, я слышу ваши речи, но уже не понимаю значения этих слов. — Все оттого, что твои ночные бдения переходят в дневные. Ты здесь не для того, чтобы себя истязать. Лань Сичень промолчал, да и что ему было ответить? Он лишился сна не оттого, что у его постели возвышался грозный призрак, залитый кровью с головы до ног, не оттого, что скорбная искалеченная фигура бродила чудовищно близко, но ускользая от взгляда, не оттого, что мертвец, холодный, пахший разложением, опускал голову на подушку подле. Нет — будь так, даже так, Лань Сичень предпочёл бы никогда не просыпаться. Пусть его совесть обретёт облик Яо! Но увы, его любимый был так обижен на него, что даже призраком не являлся во сне. Для чего тогда смыкать веки? Для чего? Где ты, любовь моя? Ты же там совсем один, некому утешить твою боль, некому залечить твои раны. Наши раны. — Почему у тебя пальцы стерты до крови? — Лань Цижень наконец понял, почему племянник время от времени то рассматривает свои руки, то потирает ногтевые фаланги. Виной был не холод. — Заживут. Я не могу играть. — Что? — Я играл «Призыв» несколько дней и ночей без передышки, — пояснил Лань Сичень тоном, подразумевающим, что ничем иным он здесь развлекаться и не собирался. — Я… больше не могу. Меня не слушаются пальцы, я не… это не те звуки, которые должны быть. Я могу показать. Мне уже не больно. И правда. Мелодия, известная им обоим всю жизнь, мелодия, которую Лань Сичень помнил уже не разумом, а телом, и сыграл бы с закрытыми глазами, темной ночью, не глядя, не задумываясь, теперь исказилась до неузнаваемости. Очередной резкий звук заставил Лань Циженя возмущенно воскликнуть: — Ты… что делаешь? Ты нарочно? — Нет, я… больше не слышу… не слышу, как правильно, — Лань Сичень мягко положил ладони на инструмент. — От меня теперь мало толку. — И почему на гуцине? — Потому что… — он поднялся, подошёл к небольшому шкафчику с узорчатыми дверцами, опустился на колени и достал шкатулку из слоновой кости, которую протянул дяде. Лань Цижень бережно принял её, открыл и ахнул от неожиданности, увидев обломки Лебин. Флейта была мертва. — Как это случилось? — Как и всё остальное, — уклончиво ответил Лань Сичень. — Почему «Призыв»? — продолжал старейшина свой допрос. — Потому что… — глава ордена замолчал, подбирая слова, однако любые слова звучали горячечным бредом, — если Вэй Усянь вернулся из мёртвых, почему это не может случиться с моим Яо? Если нужно, чтобы я был жив… если это нужно для ордена… почему ОН не может вернуться ко мне? Призраком, живым мертвецом, тенью, демоном, кем угодно, я… это приму… Почему Ванцзи? Почему его возлюбленный снова с ним, а я буду обречен на одиночество, почему? — А кто отвергал всех девушек из достойных семей? Какая глупость! Отвергал! О главе ордена Лань боялись грезить самые смелые красотки, а он, улучив момент, прижимал к стене Верховного Заклинателя, чтобы целовать до умопомрачения и принимать его ласки. За прошедшие годы Лань Сичень так и не свыкся с мыслью, что любим, любим горячо, жадно, взаимно, а потому всякий раз, доставались им невинные касания рукавами или судороги страсти, поражался самой возможности быть рядом с Яо. О каких девушках может идти речь? Он лишь нервно рассмеялся. Но признание в зависти к брату, кажется, лишило Лань Сиченя остатков самообладания. Он всегда оберегал Ванцзи и теперь жалел о каждом слове, что говорил ему, когда погиб Вэй Усянь. А за что просить прощения? Все сказанное было правильным, и прежде он всегда поступал правильно, был безупречен в манерах, словах, поступках, облике, движениях, одинаково прекрасен в обращении с оружием и стихосложении. И сошел с верного пути лишь однажды — когда без памяти влюбился в нежного и лукавого юношу с милыми ямочками на щеках. Он не сказал тогда ничего грубого, лишнего, жестокого, просто он не знал, каково терять любимых. Любимых, которые — сущее зло в чужих глазах. Дядю его резкий смех напугал. — Ты бредишь. Дай руку, твоя энергия ци… Лань Сичень отшатнулся от него, не позволив прикоснуться. — Я не понимаю, что со мной, это верно. У меня больше нет ответов, по крайней мере, тех которые я счёл бы правдой. Что такое правда, дядя? Я думал, что знаю. Думал… что знаю. — Тебе нужно время, — Лань Цижень тоже терял терпение, как случалось в каждый его приезд. — Я приглашу лекарей, соберём совет старейшин, решим, как вернуть тебе рассудок. Не знаю, сколько потребуется для исцеления, но у тебя впереди ещё вся жизнь. — Слишком долго. — Долго? — Яо придётся ждать меня слишком долго. Ему было даже немного жаль дядю. Тот, если подумать, искренне любил его и хотел помочь. Только ни в какой помощи Лань Сичень не нуждался, а нуждался он лишь в том, чтобы тень, покрытая пятнами крови, встала у окна. У двери. У изголовья. — Ты определённо болен или безумен. Я приглашу самых лучших… — Не нужно, благодарю вас. Я хочу остаться в своём безумии. — Это безответственно. Как и безответственно было доверять этому проходимцу! Ты хоть понимаешь, какого подлеца оплакиваешь? Или он и вправду тебя околдовал? — Если он меня околдовал, то по моему желанию. Лань Сичень, конечно, помнил о совершенных Цзинь Гуанъяо злодеяниях, но они были словно балаганное представление сквозь завесу дыма. Как он мог быть таким наивным — спрашивал дядя, спрашивали все, только не он — самого себя. Лань Сичень был там, в храме Гуаньинь, и в тот момент его охватили гнев и разочарование, боль и ужас, и все, что досталось тогда злодею, было по заслугам, но… …умрем вместе… Но теперь любое из многочисленных преступлений Яо (и даже все они, вместе взятые!) меркло на фоне той чудовищной правды, которая владела мыслями Лань Сиченя: их губы никогда больше не соприкоснутся. И сам он не сделал ничего, чтобы хоть немного продлить их любовь — такую глупую, такую ненужную, такую… не к месту и невпопад. Вот и всё, что нужно знать о жизни смерти прошлого Верховного Заклинателя: он оставил после себя кровавый след и человека, готового смыть эту кровь своими слезами. Лань Цижень заметил тоскливый взгляд племянника, направленный в сторону гор. — Со скалы кидаться будешь, когда оставишь ордену наследника, — буркнул он. — И вырастишь! — Бедный нерожденный ребёнок. — Пусть так. Но вернись в Гусу. Можешь не покидать своих покоев хоть двадцать лет, если тебе это в голову взбредет, но пока ты здесь — мне за тебя тревожно. — Здесь мне никто не мешает. — Не мешает? — Звать его, — едва улыбнулся глава ордена Лань. Лань Цижень, пожалуй, считал, что этот сумасшедший мальчишка над ним издевается. Но и не собирался вести с ним бессмысленную болтовню до утра. Что спорить с больным человеком? А дорога не близкая, для отдыха времени не найдется, к утру нужно быть в Гусу. Не прощаясь, он двинулся к дверям. — Верните мне меч, — с неожиданным металлом в голосе сказал Лань Сичень ему вслед. — Верните мне Шуоюэ, это… это унизительно, в конце концов! — ЭТО для тебя унизительно? — раздражённо бросил Лань Цижень через плечо. Племянник ему не ответил. Но если и корил себя за что-то — о, корил он себя каждую секунду — так это за слабость. Он позволил Цзинь Гуанъяо убедить его в том, что их отношения должны оставаться тайной, что им надлежит вести ту жизнь, которая предначертана, и не пытаться сбежать в хижину в лесу, подальше от грязи и гнили блестящего мира заклинательских орденов. Сожалея о потерянном шансе на спасение, он не думал, что даже «хижина в горах», куда он удалился для размышлений и медитации, но на деле искал лишь воздаяния и смерти, вовсе никакая не хижина, и любой бедняк назвал бы её дворцом.

***

В совершенно другом мире, в совершенно иное время Лань Сичень, бывший военный инженер и популярный дизайнер украшений, размышлял не о том, как вернуть себе меч, обагренный кровью Цзинь Гуанъяо. Он думал, что попал в лапы к настоящим мерзавцам: мало того, что с ними не прокатывают никакие мирные протесты (не те, не те книжки он в детстве читал!), так еще и сигарету не у кого стрельнуть. Никотиновая зависимость тоже бессердечная тварь, знаете ли.