Пластиковые пионы

— Божественная моя, вам так сложно вынести, когда мужчины отвергают ваши яства? — резко спросил Полынский. — Вы считаете, я не контролировал ситуацию? Она прекратила помешивать овощи, которые уютно жарились в соевом соусе. Экспериментов с борщом Полынь не оценил, поэтому выдвинул предложение перейти на привычную их самоназначенной поварихе кухню. — Я смертница, — просто сказала Богиня Цветов, постучав деревянной лопаткой о край сковороды. — Что? Она вздохнула. — Мне очень нужно уехать как можно дальше отсюда. В Ордосе набирают группу, которая будет работать в Африке. Если я не докажу, что мне можно доверять, меня здесь все равно достанут, хоть в горах Сишань, хоть в степи. Госпожа Л… простите, госпожа Ван согласна была закрыть глаза на мою оплошность с корейцами, если я продемонстрирую верность… и дисциплину… и… — В Африке нечего делать девушкам вроде вас. Это работа для мясников, — оборвал ее Полынский. Он тоже хотел в Африку. И, может быть, вовсе не потому, что там оказался бы снова под командованием Янли. В конце концов, сама она туда, куда-то в ад гражданской войны, где выбор правильной стороны означает хороший доход, а не восстановление справедливости, вряд ли поедет. Но… но, как и Богиня Цветов, он надеялся затеряться где-то, где ему будет не до навязчивых мыслей о ней. Жара, опасность, неразбериха, отвратительные условия, то, к чему своими жестокими наказаниями готовил его отец. То, быть может, ради чего он и был рожден, результат странного смешения кровей, дитя полураспада огромной страны, посланник хаоса по своей природе. — Как будто среди нас есть кто-то другой, — тихо ответила Богиня Цветов. Но не она же, не она, такая мягкая, светлая, нежная… Полынский подумал о Слепышке — о Призраке — с ее кукольными глазами и острыми лопатками. Девочки. Девочки, это же, мать вашу, девочки, ну зачем!.. А еще он вспоминал о руке, срывающей с обесцвеченных волос платок, о взгляде, которым ОНА осматривала труп, свой будущий обгорелый труп, о тоне голоса, которым сказала что-то вроде «у меня совсем другая фигура», о том, как слушал ее указания избегать лишних жертв во время взрыва на мосту и думал, как различить, лишняя то была жертва или необходимая. Лань Сичень, сволочь, знал толк в лишних жертвах, гребаный нарцисс, страдающий напоказ так, что ему даже пень во дворе поверит, не то что Янли и Паучиха. Паучиха — хорошая тетка, только очень уж сентиментальная. Может, возраст дает о себе знать. Женщины с годами становятся мягче, внуков воспитывают свободнее, чем детей. Полынский иногда думал, хочется ли его матери нянчить внуков. Она никогда не говорила об этом. — Так вы сдали меня ради того, чтобы выслужиться перед начальством? — Выходит, что так. — Вы понимаете, что мне конец? — бесцветным тоном спросил он. Богиня Цветов прибавила огонь на плите. — Если я не успею уехать, мне тоже. Ничего личного, командир Сюэ. Вы мне очень нравитесь, и мне нелегко было достойно принять ваш отказ. Но я понимаю. Думаю, и вы понимаете меня. И… я сочла ситуацию опасной. Он выглядит очень хрупким. Это не такой мужчина, как вы и другие парни в армии. Я должна была, командир Сюэ. — Я вам не командир, я… император на час.

***

Сюэ Яну задавали вопросы. Их задавали по телефону голосом генерала Юй, и он справедливо заподозрил, что из резиденции Лань отправится прямо в гроб. Нет, в братскую, вернее, братско-сестринскую могилу, потому что огребут все. А он, лепеча «да, генерал» и «никак нет, генерал» — давненько ему не приходилось быть таким вежливым! — даже не мог объяснить, почему не доложил о голодовке арестанта. В общем-то, никто не рассчитывал, что этот псих решит оказать сопротивление без колюще-режущих предметов, связи с внешним миром… и с собакой, которая из всех команд понимает только «лежать», а хозяином считает любого, кто с ней нежен. Пару раз она, конечно, на Сюэ Яна гавкнула, чем его смертельно оскорбила. Сичень с ней гулял в атриуме в первые дни ареста, под строгим присмотром, потом попросил об этом одну из девчонок в команде Полыни. Девчонкам он нравился. Такие сволочи всегда нравятся девчонкам. Сюэ Ян думал иногда, что его проблемы в отношениях — от неумения убедительно страдать. На внешность-то ему грех жаловаться. Поразмыслив некоторое время после разговора с Красной Паучихой, он очень аккуратно постучался в комнату Лань Сиченя. — Обвиняемый Лань, вы там живы? — Пока да, — откликнулся он. — Спасибо, что вернули инструменты, правда, мне как-то… не работается. Он сидел за столом, подперев голову руками, над разложенными пластиковыми и металлическими детальками. Полынь поморщился. Вид у арестанта был, конечно, не ахти; что бы там ни было, но надо убраться из резиденции до того, как явится Цзян Чэн, потому что эти впалые щеки и синячищи под глазами врать не будут — пытали, истязали, издевались, жестоко допрашивали (так и не допрашивали), лишали пищи и сна. Правда, Сюэ Яна тоже вырубало на ходу от этого «лишения сна». Гребаные Лани, с ума с ними можно сойти окончательно! — Я вас обрадую, — мрачно сказал Полынь, — какая-то стерва, и я знаю, какая, доложила о вашем поведении. Начальство велело принять во внимание ваши требования. — Правда? — Лань Сичень от волнения резко вскочил со стула, чего в его ситуации делать, пожалуй, не следовало. — Я… я смогу передать Яо… что со мной все в порядке? Спасибо вам, я… — Все с ним в порядке, конечно, — проворчал Полынский, подхватывая его. — Любите вы, Лани, вранье.

***

— Что это?! — Чай. — Что вы с ним сделали? — Лань Сичень настолько пришел в себя, что был готов возмущаться. Полынский отказался взять у него чашку и пояснил: — Добавил сахар. — Это преступление! — О да, — с чувством сказал он. — Сюэ Ян настолько отбитый психопат, что кладёт сахар в чай. Пейте, вам станет лучше. Вам бы врача, наверное… Ювелир сделал еще один глоток, но всем своим видом демонстрировал крайнее отвращение. — Переживу, спасибо, не впервой. Мне станет лучше, если Яо не будет обо мне беспокоиться. Полынский сел рядом с ним на край кровати. Не то чтобы он собирался подлизываться к арестанту в надежде, что тот вступится за него перед Паучихой. Но если он и вправду скажет демоницам что-то вроде «меня обижали» вдобавок к истории с голодовкой, Полыни точно не сносить головы. Буквально. Физически. А голова ему дорога как память. — Раз вы заварили эту кашу, скажите мне… — осторожно начал он, подбирая слова. — Примите как неизбежное, что мы не можем вернуть вам технику и не будем пользоваться вашими аккаунтами. Нам запрещено. Послать к вашему любовнику ГРУ-шника в штатском мы тоже не можем, это будет подозрительно, а нам нужно усыпить его бдительность, если вы опасаетесь резких движений с его стороны. На верху, кстати, тоже высказывают мнение… Я бы не был уверен в том, что он не побежит в полицию, разбираться потом еще, скандал на полмира, проще убить будет. Нахера вы вообще завели подозрительные связи за границей, вам в Китае мужиков мало было, что ли… Вас устроит кандидатура Вэй Усяня на роль посла с доброй вестью? На лице Лань Сиченя мелькнуло какое-то странное выражение. Сюэ Ян напрягся. Он уже все идеально продумал. Процесс, известный как «думать», давался ему нелегко, непривычно. Последние годы он просто следовал приказам, а головорезы из китайских наркокартелей все-таки не такие нервные, как утонченные геи из богатых семей. С этими уж и не знаешь, чего ожидать. — Вэй Усянь… своеобразный человек, — ответил Лань Сичень. — Вы теперь в ссоре? Вы ж у него в Чикаго жили. Я думал, вы друзья. — Между нами есть определенное… напряжение, — он рассеянно трогал чашку, водил длинными тонкими пальцами по ручке. — Но, как мне кажется, он неплохо отнесся к Яо и к нашим отношениям. Он не понимал серьезности наших намерений, это правда, но… он поддерживал меня, давал советы… Только что он скажет? У Полыни отлегло, и он перешел к той части своей речи, которую даже немного репетировал. — Это я придумал, пока вы тут валялись. Вы уехали в горы Сишань к отцу, а там перебои со связью, к тому же он категорически отвергает любую технику. Успели написать брату, но брат же у вас тот еще болтун… вот, выяснилось, когда Мэн Яо вас успел потерять. Пожалуй, звучит убедительно. Я бы не поверил, но у вас там не боец невидимого фронта. Да и вам ретрит в горах не помешал бы. Мне кажется, вы из тех людей, что уезжают в горы на ретрит. Лань Сичень подтянул колени к груди и некоторое время сидел так молча, видимо, оценивал идею Сюэ Яна. Наконец он согласился: — Да, есть у меня такие наклонности… Но, погодите, откуда вы знаете, что отец… Вот черт, надо ж было вспомнить про упыря с его упыриной книгой, в середине которой резко сменился рассказчик, и уже несколько глав Полынский продирался сквозь хаотичные дневниковые записи женщины, теряющей рассудок от нежеланных беременностей, нереализованных желаний и садистических правил, навязанных мужем. Полынский обреченно поискал в интернете — действительно, книгу хвалили за «невероятную постмодернистскую игру, превращающую пошлый любовный роман, написанный во всех традициях жанра, в мощное высказывание о страсти и безумии». Все рецензии на книгу излагались таким же омерзительным языком, каким разговаривал старший господин Лань. Этот круг интеллектуалов! Только и заняты ментальной дрочкой друг другу, кидаются словами, у которых есть значение, но нет СМЫСЛА! Трутни бесполезные. Но как ему, бездарности, удалось так точно и безжалостно передать в словах последние проблески разрушающегося сознания? Как можно было придумать все эти странные вещи — перечисления предметов в комнате, многократное «закрыть дверь значит повернуть ключ направо», занимающее две страницы, потрясающе красивые описания музыкальных произведений, которые, казалось, можно услышать, читая — единственное, что выглядело написанным ОСОЗНАННО, но кем-то из иной вселенной, где цвет, свет, форму, все на свете заменяют звуки? Может, он и вправду… гений? Полынский неохотно ответил на вопрос Лань Сиченя: — Работал у него в охране какое-то время. Я видел, как вы приезжали. Мне… вы мне не нравитесь, но он подлец. — Я тоже. — Гены — дело такое, — Полынскому вдруг захотелось как-то поддержать Сиченя, хотя еще вчера тот вызывал только ненависть и презрение. — Если вам от этого будет легче, у меня тоже был отец… настоящий ублюдок. Как видите, я жив-здоров, не очень-то страдаю. — Он вами доволен? Тем, кем вы стали. — Он умер от алкоголизма, когда был чуть старше меня сейчас. Я не спился, я молодец. — Простите, — ювелир опустил длинные ресницы, и Полынский вспомнил, что еще тогда, давным-давно, в темноте мужского туалета, думал, как странно видеть такие женственные черты у мужчины с великолепно проработанными мышцами, от которых теперь ничего толком и не осталось. — И… у вас не найдется сигареты? — Не найдется, — жестко ответил Полынский. — У вас отец умирает от рака легких, а вы дымите, как паровоз. Я сейчас скомандую, чтобы Богиня Цветов организовала вам какой-нибудь легкой еды, а то чай с сахаром — так себе выход из голодовки. — Вот я на вас нажалуюсь за пытки. — Очень страшно. Полынский подумал, что, если Лань Сичень пожалуется, что ему не позволяли курить, шансы у всей честной компании получить второй шанс после совершенных промахов несколько повысятся. — Давайте, я вам включу что-нибудь повеселее, — предложил он. — Ну, можете поставить Вивальди. — Я имею в виду… песни. — Тут выбор небольшой. В коллекции госпожи Юй есть что-то джазовое. «Господи, помоги мне», — подумал Полынский. С таким же успехом он мог говорить с арестантом на мове. Они друг друга принципиально НЕ ПОНИМАЛИ. — Вы слушаете что-нибудь современное? — Нет, мне достаточно того, что мне нравится. Вы умеете пользоваться проигрывателем грампластинок? Полынь кивнул и, выбрав наугад пластинку, поставил что-то очень старомодное и респектабельное. Лань Сичень сказал, что это Фрэнк Синатра. Полынскому ужасно не понравилось. Такую музыку слушают люди вроде старшего Ланя. Снобы, вот как они называются.

***

Майлберри Ливс, как пламенный революционер, презирал эти ваши условности и работал буквально откуда попало и КОГДА попало. На сей раз Мэн Яо в сумерках обнаружил его на пожарной лестнице, на самом верху. Заодно и оценил свою нынешнюю физическую форму (положительно). Нога, конечно, ноет, а вот дыхание даже не сбилось, пока он бегал по этажам, разыскивая человека, ответившего ему в мессенджере «ну, на ступеньках сижу». Впрочем, Яо интересовали сейчас вовсе не результаты его работы. — Майлберри Ливс Виспер, — командным тоном сказал Яо, — у нас же, кажется, один размер обуви? Виспер-младший поперхнулся сигаретным дымом. В полумраке, в свете экрана ноутбука, его пятнисто-каштановые волосы выглядели синеватыми. — Ты чего?! — Мне нужны твои ботинки. Майлберри потрясенно вытянул ноги в лакированных казаках под змеиную кожу. — Махнемся? — спросил Яо. — Ты предлагаешь мне обменять ботинки из секонд-хэнда на лимитки Nike? Ты с дуба рухнул? — На один вечер. Я понимаю, что в твоих глазах Nike проклятые капиталисты-эксплуататоры, я прошу тебя потерпеть. — Ну… я не буду сильно страдать, — пообещал Майлберри Ливс, стаскивая ботинки. Яо с улыбкой смотрел на то, как противник корпораций бегает туда-сюда по ступенькам в его кроссовках. Казаки были узковаты (а значит, ноги Майлберри в них были стиснуты так, что ему приходилось терпеть жуткие неудобства ради внешнего эффекта), из-за каблуков у Яо еще сильнее заныла травмированная нога, но так он казался выше. Ему почему-то хотелось казаться выше. Шляпу, что ли, еще купить? В пиджаке, перехваченном в талии тонким ремнем, и в брюках со стрелками ему было жарко, но он надеялся на ветер с реки. Вэй Усянь назначил ему вечернюю встречу в кафешке на набережной Чикаго. Яо нужно было ВЫГЛЯДЕТЬ. К тому же из-за ночного кошмара, болей в животе и часов, проведенных в больнице, он отвратительно себя чувствовал, что, конечно, скрыть было сложно. Так что ему страшно понадобилось как-то… приукрасить себя. Может быть, это желание казалось странным в то время, когда он не знал, жив ли Лань Сичень вообще, но моносерьга Dior и лакированная обувь придавали Мэн Яо уверенности. А ему недоставало уверенности. Он взрослый, успешный, знающий себе цену чикагский галерист. Ему очень хочется ткнуться носом любимому человеку в теплое место между шеей и плечом, где ощущается быстрый от возбуждения пульс. «Пожалуйста, пусть там не будет никаких новостей, которые я не смогу…» — мысленно взмолился Яо, опаздывая на встречу. Он знал, что смочь ему придется абсолютно все — он ведь у мамы один. И мама — одна. Поэтому мысль свою не продолжал.