Пластиковые пионы

1992 год, Шэньян — Я люблю тебя, — мягкие подушечки пальцев что-то чертили на ее спине. — Наверное, глупо. Паучиха не ответила, зарывшись лицом в подушку. Пустые разговоры. Еще немного — и обе они вернутся к респектабельной жизни со своими мужьями. Воспоминания о поцелуях, покрывавших все тело, растают. Исчезнет вкус самых укромных уголков тела, руки забудут бархатистую мягкость бедер, упругость сосков, нежность предплечий. Пропадет то чувство, с которым, проследив губами и языком путь от ямки между ключицами к низу живота, спускаешься еще ниже и припадаешь, как умирающая от жажды, к единственному источнику удовольствия, способному насытить твою душу. — Ты изменилась, — мягко сказала Цансэ Санжэнь, не услышав ответа. — Ну, я родила двоих детей, — весомо ответила Паучиха, переворачиваясь на спину. — Я не о том. Если бы Лань Цижень увидел ее сейчас, он бы потерял рассудок. Спутавшиеся черные волосы лежали вокруг ее бледного лица змеиным гнездом. Румянец возбуждения угас, осталась только усталость бессонной ночи, синие тени под глазами, пересохшие губы со следами помады, мучительно сладкая усталость, отраженная во всем облике хищницы, загнавшей жертву. Давно в ее жизни не случалось таких ночей. Цансэ Санжэнь наклонилась над ней и теперь водила пальцами по щеке, обрисовала изгиб верхней губы, упрямый подбородок, на прикосновении к длинной шее сдалась и припала поцелуем к теплой и влажной коже. — У тебя хватит сил повторить? — прошептала Паучиха, чуть выгибаясь, как кошка, навстречу ласкам. Как хорошо. — Времени не хватит, — с сожалением ответила ее любовница. — Чанцзэ возвращается минут через… ой, через пятнадцать! — Да ну его нахер, — госпожа Юй обхватила руками ее лицо, притянула вновь ближе и прекратила все разговоры об этом недотепе. Сама она состояла в настоящем браке. Нет, конечно, для зачатия паучат ей понадобилось присутствие Санжэнь, иначе совокупление с мужчиной, даже боготворившим ее до безумия, перенести было просто невозможно. Как бы ни был он нежен, как бы ни старался доставить ей удовольствие, те ночи обратились бы сущим кошмаром без мягких губ, теплой груди Санжэнь, прохладных ладоней, ложившихся на лоб, ее шепота «тихо, моя дорогая, все хорошо, сейчас все закончится». Впрочем, со временем они трое вошли во вкус и, если встречались не по делам государственной важности, от своей щедрой подчиненной высокопоставленные супруги, почти друг друга не касаясь, получали больше, чем могли бы даже пожелать. Но, по крайней мере, Цзян Фэнмянь был ей другом и соратником. Вэй Чанцзэ служил в его отряде. Никакой душевной близости с Цансэ Санжэнь у этого тихого, услужливого, ничем не примечательного человека не было. Нелепая тень возле красавицы-жены, он даже разговоров и пересудов, как Цзян Фэнмянь, не вызывал. Все просто знали, что Цансэ Санжэнь спит со своим командиром. Не знали только, с КАКИМ ИМЕННО. Когда она забеременела, Паучиха достала мужа шуточками, что ребеночек-то не его, а ее. Правда, ребеночка она до сих пор не видела, а вот Фэнмянь незаконнорожденному чаду уделял внимание. Госпожа Юй злилась на то, что он отбирает себя, крупицы своего отцовства у А-Чэна и Янли. Официальный отец Вэй Усяня все знал. Но у него было только одно требование (посмотрите-ка, какое ничтожество!) — он не хотел все это ВИДЕТЬ. Несчастный дурак угрожал лишить Фэнмяня общения с малышом А-Сянем, будто бы вообще МОГ. Пф! После инцидента на границе Усянь спросил только о матери. Эти мужчины не стали ему отцами. Ни один. — Слушай… мы оба едем на границу с Индией. Мы так решили. И я, и муж. Паучиха резко села на постели. Ее смоляные кудри рассыпались по плечам, скрыли обнаженную грудь. — Ты с ума сошла, я поговорю с мужем, так нельзя! — Так надо, он нас тоже отговаривал, — Цансэ Санжэнь закрыла глаза. — Мы… ты недооцениваешь Чанцзэ. Он хороший снайпер. Пока госпожа Юй подбирала слова, она вдруг схватила ее за плечи и с жаром произнесла: — Пообещай мне! — Что? — Если что-то случится… если что-то со мной случится… с ним… ты заберешь А-Сяня и воспитаешь как своего ребенка. Паучиха вздохнула и отвела ее руки. — Я не воспитаю его как СВОЕГО, — ответила она. — В нем нет моей крови. Нашей, паучьей крови. Пусть твой ребенок пойдет здоровьем в Фэнмяня, красотой в тебя… даже умом в меня, хоть это необъяснимо, но он — не мой. Я воспитаю его, милая моя, в любви, заботе, в строгости, куда ж без нее… Я дам ему крышу над головой, удобную кровать, игрушки не хуже, чем у моих, но воспитаю его не как своего, а как ТВОЕГО. И, обещаю, у него будет выбор, кем быть и как жить. Захочет быть ученым, архитектором, хоть машинистом — я препятствовать не буду. У моих… сама понимаешь. Впрочем, мой единокровный брат служил в военном оркестре… но в военном же. Если проявит талант в музыке или в живописи, я… разрешу. Но он не будет Пауком. Он не будет служить Паукам. Его не будет ждать вражеская пуля или предательство. И ему не придется никого убивать или предавать. Цансэ Санжэнь молчала. Из-под ее опущенных век по раскрасневшимся щекам текли слезы. На выходе госпожа Юй, спешно застегивая пальто и вытаскивая волосы из-под воротника, столкнулась с Вэй Чанцзэ. Он отдал ей честь. Она ослепительно улыбнулась и пожелала хорошего дня.

***

Чикаго Вэй Усянь нервничал и злился. Чтобы не нервничать, он выпил. Чтобы не злиться, он выпил еще раз. Он хотел закрепить эффект, но Ванцзи, явившись совершенно не вовремя, отобрал у него бутылку и… вылил… вылил… люди добрые, что же такое делается… абьюз… жесточайшее насилие… Вылил бутылку отличного бурбона в раковину! Ну, полбутылки. Именно поэтому все пошло не так, как он планировал. Конечно, в ожидании крошки-галериста, который бессовестно опаздывал (это так он волнуется о судьбе своего любовника?), он заказал выпивку и пришел в то состояние, к которому стремился. Наконец-то отпустило напряжение, схлынула волна тревоги, пришло безупречно четкое понимание, что именно он должен говорить, чтобы совесть его была чиста. Его, а не его безумной семейки, снова затеявшей игру, в которой простые смертные — расходный материал. Этому дурачку Мэн Яо пора понять, куда он лезет со своими узкими пиджачками и сережками, своей буржуазной моралью, своими мелкими проблемками вроде «что заказать на завтрак». «Уехал в горы к отцу», ха! Чендлеру уже самому не по статусу звонить ему с просьбами, он поручает своим шавкам командовать братом? Хер восьмилапый. Ублюдок паучий. — Простите, я задержался, — галерист, запыхавшийся и взмокший (а нечего так наряжаться, не на подиуме!), плюхнулся на стул напротив него. — Спасибо, что подождали. Я… могу оплатить ваш счет… в порядке извинения. — Да я обойдусь, — со всей возможной вежливостью сказал художник. — Я закурю, вы не против? — Я… — Мэн Яо растерялся. — Вообще-то я не очень… — Н-да? — Вэй Усянь щелкнул зажигалкой. — А то, что Лань Сичень курит беспрестанно, вас не смущает? — Я этого… при мне этого не было. И, простите, я… — Так насколько хорошо вы знаете Лань Сиченя? — перебил его Вэй Усянь.

***

— Привет, — Мянь-Мянь постучала, и командир Цзян открыл так быстро, словно ждал ее, не отходя от двери гостиничного номера. — Не хочешь со мной прошвырнуться по клубам, команданте? — Ты и недели не можешь прожить без танцев? — Ну, когда-то мне придется с этим покончить. Пока я хочу взять от жизни все. Он усмехнулся. Он знал, что Ло Цинъян ходит туда ровно затем же, зачем он тягает железо. Сбросить напряжение, почувствовать себя… нормальной. Обычной. Она была старше абсолютного большинства посетителей, но в полумраке этого не заметно. Ее стройную фигуру облизывали взглядами и юноши, и девушки, которым она по возрасту приходилась бы матерью. Чендлер иногда немного даже гордился тем, что его в поездках сопровождает ТАКАЯ женщина. Вообще-то он сильно гордился. — Ты не боишься идти в клуб в незнакомой стране? — Я здесь уже была и я почитала отзывы, — доктор Ло беззаботно пожала плечами. — И, прошу тебя, не отправляй за мной охрану! Я хочу чувствовать себя свободной. Сегодня, после этого чудовищного дня… Командир Цзян кивнул. Москва давалась ему тяжело. Он встречался со своим давним осведомителем, ушедшим на пенсию, и разговор, проходивший в обстановке строгой секретности, однако, разумеется, не оставшийся тайной для русских, прошел мучительно. Его осторожность выросла десятикратно, становясь иллюстрацией фразы «если у вас паранойя — это не значит, что за вами не следят». Еще ему провели какую-то дурацкую экскурсию, где больше скрывали и врали, чем «обменивались опытом», и Чендлер чувствовал себя полнейшим убожеством. Наверное, с Красной Паучихой никто не смел так себя вести! Он тосковал по Сиченю, сопротивлялся идее написать ему, ждал сообщения, злился, что друг совершенно по нему не скучает. — Ты не хочешь со мной? — повторила Ло Цинъян. — Или… может, потанцуем вместе? Он внутренне вздрогнул, вспомнив холодную руку Лань Сиченя в своей, их нелепый танец под набившую оскомину песню, но Мянь-Мянь с улыбкой, приняв его замешательство за согласие, игриво вставила наушник в его ухо. — Это отвратительный ремикс! — возмутился Чендлер. — Как под это танцевать? — Как чувствуешь, — улыбнулась Ло и закрыла глаза, отсекая все, что могло бы отвлечь её от синхронизации звуков и движений. Шнур наушников мешал им, и командир Цзян просто топтался на месте, глядя на то, как мягко, точно и уверенно она танцует — не для него, для себя. Не открывая глаз, ненавязчиво она опустила руки ему на плечи. Чендлер не отреагировал и не позволил себе сближения. Он видел морщинки у её глаз, густо, слово паучьи лапки, накрашенные ресницы, чуть размазанную темную помаду. Чувствовал густой запах её духов, похожий на подгнившие фрукты. Наверное, нужно… Он положил ладонь ей на талию, отыскав под жакетом полосу кожи между кружевным бюстье и кожаной юбкой. Как она не боится ходить в таком виде по клубам? Мало ли подлецов… К кружевам должно комплектом прилагаться огнестрельное оружие. Доктор Ло тем временем обвила руками его шею и, удерживаясь от более смелых действий, аккуратно потерлась носом о его щеку. И Чендлер вдруг понял, что он не обязан на это отвечать. Потому что ничто, ничто не отвечало ВНУТРИ НЕГО. Командир Цзян понимал, что Ло Цинъян абсолютно и полностью великолепна, что, вероятно, она лучшая из женщин, которые осмеливались к нему приближаться. Она умная, преданная, заботливая, отважная и, что греха таить, красивая. При иных обстоятельствах он без памяти влюбился бы в неё ещё в шестнадцать, через несколько лет, наступив на горло своему страху оставить безутешную вдову и сирот, сделал предложение. И жили бы они… может быть, недолго, но… в определённом смысле счастливо. Ему вдруг стало жаль эту замечательную женщину, отдавшую лучшие годы жизни «их общему делу», а в действительности — ему, мудаку. Любой порядочный мужчина любил бы её, как положено. И от какого-то странного всплеска вины и сожаления он сделал то, на что решался очень редко — притянул её к себе для поцелуя в губы. — Позволишь мне быть сверху? — спросил он, со смесью все той же вины и ужаса глаза на то, как улыбка трогает уголки её искрящихся глаз. «Что ж я делаю, зачем я, сволочь, ей вру?»

***

Если ты глава «Красных пауков», лжёт не только твой язык, но и твоё тело. Наверное, Ло Цинъян со всей её проницательностью догадывалась, что в застеленной прохладными сатиновыми гостиничной постели их трое. Чтобы трахать женщину, которая тебя хочет, нужна женщина которая тебя хочет — все просто. Но те нежнейшие поцелуи — губы, кончик носа, мочка уха, теплое место за ухом — предназначались образу, который вставал перед внутренним взором командира Цзяна, человеку, который шутил самые тупые в мире шутки, цитировал Шекспира, забирал волосы в хвост так нелепо, будто у него руки парализованы, одевался как бездомный и одной беспомощной улыбкой останавливал бы ядерные взрывы, если б осознавал всю силу своего очарования. У командира Цзяна была самая лучшая женщина, какую только можно было пожелать, но с ней он целовался и принимал её обреченные объятия, с ней он сплетался телами, ей он отдавался — а желал он заправлять выбившуюся прядь за ухо самому странному мужчине на свете. Как люди сублимируют нереализованное сексуальное желание в творческие подвиги и саморазрушительный трудоголизм, так командир Цзян переплавлял никому не нужную нежность в ласки, обрушившиеся на Ло Цинъян, и знал, что от отчаяния использует её тело как поле битвы своих страстей. Ничего нового: во все века, в любой части света мужчины использовали женские тела в эгоистических целях, срывая зло, неудовлетворенность и разочарования. Чендлер не хотел становиться таким, как все те мужчины. Он искренне желал желать — ее. Он искренне желал быть искренним. И она была прекрасна, прекрасна. Но… она была НЕ ОН. Командир Цзян нежно отвел чёлку со лба Ло Цинъян и коснулся губами линии роста волос. Она, медленно выдохнув, открыла глаза и сказала: — Я тебя не узнаю. И он остановился. Потому что, прикасаясь к ней, он думал о том, каково было прижимать к себе мужчину, единственного мужчину, с которым он танцевал. Не было никакого шанса на спасение. Никакой возможности убежать — как у Лань Сиченя под арестом, о чем Чендлер знать не знал. — Мянь-Мянь, прости меня, но… не сегодня, я устал, — сказал он. — Извини, что затеял всё. Она удивленно взглянула на него, осторожно села на постели и ласково провела по его небритой щеке кончиками пальцев. — Хорошо. Тогда я все-таки пойду в клуб. — Осторожнее там. — Мне приятно, что ты волнуешься, команданте.

***

Вэй Усянь, выдохнув дым едва ли не в лицо Мэн Яо, мечтательно произнес: — Горы… я у-пол-но-мо-чен вам сказать, что ваш сладкий принц уехал в горы Сишань к отцу. Его отец умирает. Сыновья почтительность, последний разговор… трали-вали… Семейные дела, господин Мэн, штука сложная. Живешь себе, живешь, а потом спешно, никого не предупредив, кроме брата, уезжаешь в горы к полудохлому мудаку, который довел до самоубийства свою жену. Так себе путешествие… Но Лань Сиченя есть, кому утешить в Нанкине, я думаю. Можете быть спокойны. В конце концов, он же должен был УСПОКОИТЬ Мэн Яо, да?