Пластиковые пионы

Ветер взметнул одежды, развешанные для сушки на ветвях яблони и на веревках, которые Яо ловко протянул между деревьями и крышей лачуги. Этот влажный шатер скрывал их от посторонних глаз — впрочем, будь здесь действительно кто-то посторонний, им бы не спрятаться за длинными полами ханьфу. Лань Сичень, сквозь тонкий слой ткани ощущая покалывающие спину травинки, поудобнее устроил голову на коленях Яо. Колени любимого — всегда лучшая подушка, и жаловаться, мол, жестко и неудобно, может только человек, лишенный сердца. Яо в ответ нежно погладил его по лицу, за последние недели едва заметно загоревшему под яркими лучами солнца. Стоило покинуть Облачные глубины, и Лань Сичень хоть немного, да начал напоминать простого смертного. Но лишь немного, а в глазах Яо любой небожитель, спустись он с горних высот, в красоте проигрывал бы его возлюбленному. Они были молоды и очарованы друг другом; и пускай оба видели такое количество горя и зла, что и представить страшно, сейчас, в хороводе теней, под теплым солнцем, полуодетые, окруженные запахами свежей травы и нагретой древесной коры, они ощущали сияющее, честное, какое-то ИЗНАЧАЛЬНОЕ счастье. Будто так и должен чувствовать себя человек по праву рождения, еще не изведав земных мук. Лань Сичень перехватил кисть Яо и осторожно поцеловал каждую костяшку каждого пальца, думая о том, как ловки во всем эти руки — и в игре на гуцине, и в обращении с оружием, и в повседневных делах, которые самого его приводили в ужас и замешательство, и в… ласках, да. — Как странно быть таким счастливым, — сказал Лань Сичень, — в такое время. — А когда еще быть счастливыми? — откликнулся Яо, второй рукой продолжая обрисовывать подушечками пальцев его безупречные черты, сейчас чуть заострившиеся от перенесенных тягот и страданий. — Есть ли у нас другая жизнь, кроме нынешней? И если есть… что думать о ней, если ты со мной, а я могу тебя защитить, могу о тебе заботиться? Разве мы отложим все это на мирные дни и упустим такую чудесную возможность любить друг друга? А если мирные дни не настанут — не пожалеем ли мы о том, что провели всю молодость в дурацких сомнениях? Лань Сичень тяжело вздохнул. — Иногда я думаю, что… и правда, это бегство, эти скитания… и сделали нас ближе. Когда кончится война, мы займем положенное нам место, каждый свое, и тогда уже я не смогу так просто лежать на твоих коленях, словно мы обычные люди. Что нам останется потом? Вежливые кивки при встрече? Яо молчал и все так же гладил его, задумавшись. Сиченя напугало его безмолвие. — Я… я плохой человек, если так думаю? — Почему? — Если я хочу, чтобы это не кончалось… значит, я хочу, чтобы война продолжалась вечно только для того, чтобы мы могли быть вместе. Я… скажи мне, — он отвел руку Яо и резко сел. — Скажи, я плохой человек? Что с тобой? В глазах у Яо стояли слезы, но он быстро сморгнул их, не позволив себе проявить и капли слабости. — Ты слишком хороший, — ответил он, медленно, как во сне, касаясь плеч, острых ключиц, груди Лань Сиченя, очень нежно, не разрешая прорваться сжигающей его страсти, но и не в силах перестать его трогать, навязчиво его трогать. — Мне иногда страшно оттого, КАКОЙ ты хороший. Теперь пришел черед Лань Сиченя спрашивать: — Почему?! — Я… я запятнаю тебя сильнее, чем ты думаешь. — Но я согласен. — Нет, — Яо не выдержал и притянул его к себе, прижался лбом к плечу. — Ты еще не знаешь, на что ты согласен, но… но знай, что я за тебя умру. И умру с честью. Может быть, так я смогу доказать, что был тебя достоин. Я никогда, никогда, даже под пытками, тебя не предам. — Не умирай, пожалуйста, — прошептал Лань Сичень, насмерть перепугавшись от одной мысли о том, что может потерять А-Яо, а ведь оба они ходили по лезвию меча. — И если есть другая жизнь… давай и тогда встретимся. Ты же такой умный… придумай, как нам узнать друг друга там, после. И я… я тоже постараюсь что-нибудь придумать. Но Мэн Яо уже целовал его в шею и, если где-то неподалеку был лазутчик, шпион, случайный прохожий, живой мертвец или демон, трепещущие на ветру тряпки не скрыли от его взора свидетельств любви, расцветающей в страшные, кровавые времена — впрочем, иных времен, как сказала бы госпожа Юй, человечеству и не выпадало.

***

Нанкин, резиденция Юй — Ну кто вам сигареты притащил? — Девочки. В комнате стоял такой густой запах дыма, что Полынский закашлялся, а ведь ему доводилось бывать в местах пострашнее, чем эта комната. — Девочкам вы нравитесь, — ядовито заметил он, открывая окно. — Слушайте, чего опять забастовка-то? Лань Сичень посмотрел на него непонимающе. Перед ним на столе лежала пересобранная черная брошь, похожая на раковую опухоль, прикинувшуюся цветком, и две маленькие разные сережки, длинная, на цепочке, и аккуратный пуссет, совершенно не в его стиле. — Ну, вы не спите, — пояснил Полынь. — У вас же рецепт на снотворное, мы видели во время обыска. — А, — ювелир отмахнулся. — У него какие-то дикие побочки. Я и раньше видел такие сны, но сейчас они слишком яркие и слишком… подробные. Я все равно не высыпаюсь. Зачем тогда спать? — Не, вы, Лани, долбанутые, — заметил Полынский. — Если вы невиновны… если вы И ПРАВДА невиновны… Я бы на вашем месте уехал отсюда, как только представится возможность, и не ждал возвращения командира Цзяна. А то, знаете, если он увидит, в каком вы ужасном состоянии, он мне куда-нибудь ядерную боеголовку засунет. Я даже знаю, куда. И вас из бункера не выпустит, потому что везде злодеи и вас все обижают. — Я обещал, что дождусь его. Нет, это не-про-би-ва-е-мо-е, е-мое! Полынский ощущал, что буквально входит в режим Сюэ Яна, а в режиме Сюэ Яна ему хотелось чем-то хорошенько огреть старшего ланьского отпрыска по башке в надежде, что нечто неправильно расположенное встанет на место. Уже на все лады ему твердят, что само его присутствие в резиденции Юй опасно и для него, и для Цзян Чэна, что Цзян Чэн на виду у всех подчиненных притащил в свое логово предателя, так нет — дождусь, как принцесса, блин, в башне. А ведь на принца командир Цзян не тянет, это если не паук, то, говоря языком волшебной сказки — дракон с капающей с зубов кровью. Быть может, этих двоих и вправду связывает то, о чем судачит охрана резиденции? Все эти завтраки, танцы, прогулки под отцветающими сливами… это же… так должно происходить, когда вы… — Вы любовники, — утвердительно сказал Полынский. Это был не вопрос. — Вы с ума сошли, — возмутился Лань Сичень. — Нет, я слышал… что ходят слухи… но… но… это полный бред. Чендлер был очень… черт, он протянул мне руку помощи в трудный момент, когда я не знал, что мне делать, когда я чувствовал себя полным дерьмом и крутил в голове только одну мысль, которая сейчас мне кажется совершенно идиотской! А он… после того, как я ужасно обошелся с его сестрой, простите, я думаю, с вами-то я могу об этом говорить… Вот после этого!.. Этот великодушный человек!.. Пустил меня в свой дом, кормил меня, когда я сам бы питался только плохим растворимым кофе, опекал, даже… закрыл меня собой во время инцидента, в котором ВЫ МЕНЯ ОБВИНЯЕТЕ. И это в то время, когда ему самому пришлось несладко. — И с каким восторгом вы о нем говорите! — Это называется БЛАГОДАРНОСТЬ, — ювелир повысил голос. — Я не знаю, известна ли вам концепция верности, но стал бы я устраивать голодовку ради человека, на которого мне плевать?! — Стали бы! — фыркнул Полынский. — Я что, не вижу, что вы ведете себя так же, как ваш гребаный папаша? Он отказался от лечения и теперь отказывается от анальгетиков, чтобы себя наказать за грехи прошлого, так с чего бы вам не истязать себя за неверность? Лань Сичень поперхнулся. — Да вы бредите, — просипел он, прокашлявшись. — Да мне бы в голову не пришло! — Ой, в вашу-то… — но спорить не имело смысла. Полынский тихонько выключил диктофон, зажатый в руке. Никакого толку от разговоров с этим придурочным. А Лань Сичень вернулся к работе над второй серьгой. Этой ночью ему приснился красивый сон, но грустный, отчаянно грустный… Такой, что оставалось лишь глухое, ноющее отчаяние, когда он открыл глаза, увидел белый потолок своей комнаты в резиденции Юй и осознал, что острые коленки Яо ему пригрезились. Может быть, если он не сумеет скрыть события последних месяцев — да что там, последних лет! — они и останутся сном. А вот вчера он весьма натуралистично перерезал себе горло мечом. Тут все ясно: подсознание намекает на риск рака гортани. Надо бросать курить. Ну, не прямо сейчас. …отец отказывается от анальгетиков. Лань Сичень уронил голову на скрещенные руки. Неужели эта боль может что-то изменить в прошлом? Неужели нужно еще больше страданий? Кому, кому они нужны? Самоистязания… самоистязания позволены только ему. Он пообещал себе снова наведаться в Сишань, если еще успеет. Он не знал теперь, что скажет отцу, он уже не хотел его принятия или прощения, он сам не хотел прощать, но… Где-то на середине мысли Лань Сичень, спавший ночью урывками, заснул и проспал в неудобной позе, без снов, желанных или нет, пару бессмысленных часов.

***

Чикаго Дым, как тот, что заполнял комнату Лань Сиченя, вился и вокруг Мэн Яо. Вэй Усянь курил третью сигарету, рассказывая Яо вещи, о которых тот предпочел бы узнать при иных обстоятельствах и от другого человека. Или — не узнать вовсе. В голове у Яо все немного путалось, он чувствовал себя так, будто по нему не просто проехался асфальтовый каток, а еще и, презирая законы физики и механики, станцевал сарабанду. О самоубийстве его матери Яо знал, но Вэй Усянь расписал ему все в таких мрачных красках и таких подробностях, что кровь стыла в жилах. Воистину злой вестник — весь в черном, в сигаретном дыму, теряющий связь с реальностью под воздействием алкоголя, но все же — «каркнул ворон nevermore», все же — не умолкающий. Та чудовищная атмосфера, в которой ланьские мальчики взрослели — как, как такое пережить? Если художник преследовал цель отпугнуть Мэн Яо, то добился прямо противоположного — тот еще сильнее захотел незамедлительно похитить своего дорогого-любимого-самого-лучшего-на-свете Лань Сиченя из того ада, в который он вернулся против воли. Забрать его, забрать оттуда! Дайте же адрес! Прямо сейчас, я полечу туда прямо сейчас! Хоть на ковре-самолете, черт побери. Правда, Яо еще не предполагал, что через пару минут узнает кое-что похуже. В том числе и о том, что претендентов на дорогого-любимого — несколько. — Слушайте, — художник стряхнул пепел. — Я понимаю, все это сложно. И обстоятельства нашей жизни, и… и он сам человек непростой… да и в психиатрическую клинику так просто не попадают… Но, прошу вас, если что-то из этого для вас неприемлемо и станет поводом для расставания — будьте… Яо думал, что он скажет что-то вроде «бережны» или «нетоксичны», что-то обыденное, от чего можно будет легко отмахнуться — мол, я всегда такой. — …милосердны. Яо посмотрел на него с недоумением. За кого его принимают? — Вы сидели в тюрьме, — жестко сказал он. — Вам запрещен въезд в Китай, вы потеряли все свои азиатские проекты, вы пережили кучу всякого дерьма. Простите, что я это говорю, но… вы считаете, что ваш партнер должен был вас бросить? Он же уехал вслед за вами и… — Это другое, — Вэй Усянь вздохнул. — Мы с детства были вместе. Мы… никто из нас не представлял жизни без другого. Это невозможно. Мы вместе прошли сквозь преисподнюю. Мы вместе прошли бы через что угодно. Господин Мэн, в Китае шестнадцать миллионов женщин замужем за геями. Мы решили жить открыто. Мы выбрали этот путь, потому что знали — другого для нас нет и быть не может. Но, знаете, когда на вас смотрят всю вашу жизнь с таким восторгом, когда вас так любят, очень сложно… не воспользоваться. — О чем вы? — Яо отогнал отвратительную догадку, но уже знал, что скажет ему этот человек. Он не хотел слушать. Он не хотел СЛЫШАТЬ. Лань Янли. Сейчас окажется, что ее зовут Лань Янли. Что это была не ошибка системы, не сбой, что это было… А что это было? Мимо веранды, откуда открывался вид на реку, пробежала толпа детишек, своим шумом помешав художнику ответить незамедлительно, и несколько секунд задержки для Яо превратились в вечность. — О его жене. — О Лань Янли? — обреченно уточнил Яо. — О ней… Так он вам сказал… я был о нем худшего мнения. Все-таки он трус, он боялся бы разочаровать вас, оттолкнуть… Невероятно, он сказал! Но обо всем ли? Этот брак разбил сердце не только ей, но и мне. Я-то ведь думал, что там все по-настоящему, а они разбежались в брачную ночь. Вы понимаете, почему, правда? Бедная моя сестра! Ложь, вся эта ложь, а лгать он любит и… я не могу его винить. Но, может быть, еще и о том… — Вэй Усянь вздохнул еще раз, сделал глоток, уже прямо из горла бутылки. — Как бы вам сказать… ну, вы же понимаете, что не пятнадцатилетнего девственника затащили в постель? Что у него… были другие связи, давние, прочные связи… другие отношения, там, в Китае? Так странно, что я не понимал. Я ведь все видел! Вообще-то Яо помнил про «два раза в жизни» и воспринимал Лань Сиченя именно что пятнадцатилетним девственником. Ну, почти. Почти пятнадцатилетним и почти девственником. Тем более, что в свои тридцать четыре и с уймой вредных привычек парадоксальным образом выглядел он исключительно молодо, двигался угловато, как подросток, и по-подростковому был раним. Яо ощущал себя очень взрослым рядом с ним. Мужчины не придумывают себе отсутствие сексуального опыта. Они придумывают его НАЛИЧИЕ. Так что Яо уж скорее не верил бы в то, что «раз» было целых два. — Женщина, которая заменила ему мать… собственно, как и мне… занимает очень высокий пост в разведке. В ГРУ НОАК. Как и ее дети. Страшные, страшные люди… сколько крови на их руках… Его жена и… его лучший друг, — на лице Вэй Усяня мелькнула странная улыбка. — Знаете, когда у нас говорят «лучший друг», подразумевают несколько иные вещи. Дружбу они, конечно, включают в себя. Но я не думал, что все так серьезно. А ведь это все бы объясняло, все! О, бедный мальчик, я же не дурак! Я же понимаю, что там за нанкинская дружба такая. Слушайте, вы сражаетесь за его сердце с самым опасным человеком в КНР. Вы уверены, что хотите продолжать? Вы примете его измену так же безропотно, как и его брак? Останетесь не просто любовником, а вторым любовником? Яо уже начинало подташнивать от разговора. В голову просто не вмещалось то количество новостей, невероятных и нелепых, что Вэй Усянь обрушил на него, но еще хуже — не вмещалась и та грязь, та гниль, которой вся их беседа отдавала. Перед ним нагло трясли тайнами любимого человека и, как бы Яо ни было больно слышать о том, что Сичень умолчал о многом, а о чем-то и солгал, еще больнее оказалось осознавать, что тот, кто стольким «братцу Ланю» был обязан, легко и просто выболтал буквально все. Выболтал с пьяной ухмылкой, с сияющим взглядом, весело и бесстыдно. Даже… самодовольно? — Это не я решаю. Если так… пусть сделает выбор сам. И пусть сам мне все расскажет. Господин Вэй, вы… зачем вы назначили мне встречу? Чтобы напугать меня? Они вас послали меня напугать? Зачем вы все это мне рассказали? — Затем, что согласие должно быть информированным, господин Мэн! Так модно говорить в Америке, да? Вы упали в его гибельное обаяние, ничего о нем не зная. Выбор, говорите? Как вы сами могли сделать выбор, не зная ничегошеньки? А ведь отношения с ним — это риск. Для вас это риск разочарования, а для него — предательства. Вот теперь, наслушавшись всего, вы его бросите. Бросите же! Ваша гордость не позволит вам продолжать. Ваша любовь к комфорту не даст вам бороться. Вы не пойдете дальше. Вы слишком избалованы всей этой жизнью… открытостью, демократией, вашим благополучием… вы не сможете… вы не готовы! И пусть лучше это случится сейчас, когда вы оба не увязли по самую шею, когда еще можно повернуть назад, когда еще не так больно. И… когда ему есть, кому довериться… вместо вас. Пока еще кто-то готов… пока еще… — Предательство здесь совершаете только вы, — сказал Яо. — Я ждал от вас помощи. Я надеялся, что вы что-то сделаете для него… для нас. — Я сделал, — художник улыбнулся. — Я дал вам возможность выбирать ос… озн… осознанно. Яо хотелось вылить что-нибудь на Вэй Усяня, но сам он ничего не заказал, а художник выпил уже все, что ему после лаконичного «повторите… и еще раз» подносили и подносили официанты, и, надо сказать, знатно набрался. Поэтому Яо просто встал и ушел.