Пластиковые пионы

Я и есть книга. Чистой воды вымысел. Зельда Фицджеральд — «Спаси меня, вальс»

Накануне отъезда из резиденции Юй Сюэ Ян переспал с Богиней Цветов. Это был не первый и не единственный в череде иррациональных поступков, которые он совершал здесь. Его сводила с ума местная атмосфера, необходимость быть вежливым с человеком, к которому он чувствовал одновременно презрение и жалость, угнетала бессмысленность обыска и ареста, половинчатость мер — надо напугать, но нестрашно, надо угрожать, но с расшаркиваниями… Это, как правильно сказала Призрак, был дом, где жила когда-то Янли, но от ее присутствия не осталось и следа. Ни вещей, ни украшений, ни клочков бумаги с ее небрежным почерком, ни тюбика с высохшей подводкой для глаз, только неуловимые тени, только знание, что она БЫЛА здесь. Видимо, командир Цзян поспешил избавиться от всего, что связывало ее с этим бункером, утверждая свою победу в соревновании Красных Пауков. Будто бы жизнь Янли здесь была выдумкой. Такой же выдумкой, как жизнь Джеки Ван в книге господина Ланя. Сюэ Ян все перечитывал и перечитывал вставки с описанием музыки и перечислением действий, необходимых для того, чтобы закрыть дверь; дальше следовали цифры и названия, как ему показалось, автобусных остановок. Видимо, попытка побега, не увенчавшаяся успехом. Он не знал, поняли ли высоколобые мужи из Нобелевского комитета, что значат эти цифры и слова в такой последовательности и таком контексте, но помнил, что значит — хотеть убежать от мучителя. Его мать сбежала и сбежала еще раз. Но мать увезла его. Джеки Ван могла утащить своих отпрысков только на тот свет, как это случается иногда с доведенными до крайности женщинами, но она этого не сделала. Полынский почему-то думал, что могла, что частично СДЕЛАЛА, если ее самоубийство стало причиной бед с башкой у старшего сына; но ему вообще нынче в голову лезла всякая жуть. С ним и раньше случались приступы острого, необъяснимого, мучительного одиночества, какого-то замогильного холода, непрожитого, неназываемого горя, что обычно выливалось в действия откровенно идиотские или непонятно жестокие, как тогда, когда он разыгрывал для Янли попытку убить Лань Сиченя. С годами они стали реже, он научился подавлять эти вспышки — иначе не проработал бы так долго под прикрытием в наркополиции и затем в разведке. Но бездействие в Чикаго его подточило, работа у старшего господина Ланя расшатала сильнее, а теперь, скучая еще отчаяннее и еще менее находя применение своей агрессии, Сюэ Ян ощущал, как невозможность облечь чувства в удар, выстрел или оргазм его просто уничтожает. Так что тем утром он сидел на кухне резиденции Юй, злой, как черт, невыспавшийся, в форменных брюках и майке на голое тело — плевать уже на опрятный внешний вид, все равно главное чучело тут Сичень. Который в своих обносках прокрался на кухню и ОМЕРЗИТЕЛЬНО радостно с ним поздоровался. — Доброе утро. — Ага, — Полынь шумно отхлебнул кофе. — Нихера не доброе. Че ты лыбишься, хотел спросить он, ты хоть раз слышал, чтоб человек с таким комфортом сидел под арестом? Сломать бы нахер твой ненастоящий нос. Ну видно ведь, что ненастоящий! Сунуть бы тебя лохматой башкой в ведро ледяной воды. И пальцы поотрубать. Сраные эти пальцы, которыми больше десятка лет назад ты… Впрочем, что тут вспоминать? Лань Сичень мягко посмотрел на него. — Вам тоже налью, — Богиня Цветов протянула ювелиру чашку. — Выспались? Вы хорошо сегодня выглядите. — Вы мне врёте, но продолжайте, я очень люблю лесть, — Лань Сичень ей улыбнулся. — Благодарю за кофе. — Чего вы с ним все флиртуете? — проворчал Полынь. — Он гей. Стопроцентный абсолютный махровый геюга. Он небось женскую грудь-то никогда в жизни не видел. — Могу показать, — невозмутимо ответила Богиня Цветов. На ней тоже были брюки, подхваченные широким ремнем, и эфемерная маечка на тонких лямках, делавшая ее предложение бессмысленным. С ее прелестями, надетая без бюстгальтера, эта тряпка не скрывала ничего и, похоже, даже слегка просвечивала. Полынскому потребовалось СРОЧНО ЗАПРЕТИТЬ, но он не сформулировал, что именно. Тем временем Лань Сичень, конечно же, очаровательно смутился и пробормотал что-то вроде: — А… спасибо, вы очень добры, но я полюбуюсь вашими формами так, как есть. Я, конечно, гей, но ваша красота скрашивает мне домашний арест. — Любуйтесь, я не возражаю, — промурлыкала Богиня Цветов. — Может, покушаете? Я старалась. — Я не завтракаю, но ради вас… — Да вы с ума тут посходили, что ли, — буркнул Полынь, со звоном поставил чашку на стол и ушел. Он вышел в атриум. Почему-то сейчас он испытал чудовищный приступ ревности, хотя на Богиню Цветов не имел никаких видов и не собирался заводить отношений с кем бы то ни было. И вообще… и вообще… и вообще хоть в монастырь готов был уйти! Принять постриг! Вернуться к Богу! Буквально недавно он сочувствовал Лань Сиченю и даже начал находить его странным, но по-своему интересным человеком. В иных условиях, наверное, они бы даже подружились. Однако невинный флирт между ювелиром и Богиней Цветов его необъяснимо взбесил. Какого хрена этот доходяга всем так нравится? Как он этого добился? Полынь не мог не сравнивать себя с ним и объективно не видел никаких плюсов в Сичене. Он разве что красивый, но не как мужик. Он красивый… как дерево. Как месяц на небе. Как сорванный ветром с ветки лепесток. Кто в своем уме выйдет замуж за лепесток?! Кто будет строить глазки дереву? — Что с вами? — Богиня Цветов вышла за ним следом. — Я думала, между нами все… ясно. — Ясно, — повторил Полынь. — Яснее некуда. А мне сиськи покажете или это только дополнительные услуги для нашего дорогого друга? — Смотрите, — она, не изменившись в лице, спокойно задрала майку. Полынский оценил. Грудь у нее была большая, с расплывчатыми очертаниями ореол и нежного оттенка сосками, крупными, которые так и хотелось обхватить губами и чувствовать, как они затвердевают. Затвердевали пока не соски. Полынский внутренне праздновал свое поражение, полный провал морали, духовное падение и абсолютный распад. Грешен, Господи. — Охеренные, — зло похвалил он. — Скажете Ллос, что я вас домогался? Она любит такие истории. У нее все мужчины козлы, кроме этого… И я ведь даже не могу поспорить, мы, мужики, в большинстве своем абсолютные мрази! Я даже понять не могу, как можно любить мужиков, за что? Ну, а он-то никого из женщин не домогался, да только есть нюанс… Блин, а геев я тогда совсем не понимаю. Вы там не молчите! Добавите себе баллов, моя божественная, а заодно расскажете, как пытались его накормить и утешить, разумеется, ради ее спокойствия. Богиня Цветов одернула на себе одежду и взглянула на него сочувственно. — Командир Сюэ, что с вами? Вы не в себе. Я не против показать вам ещё что-нибудь, но мне казалось, что вы меня отвергли. Может, вы определитесь? — Я… да, я… тогда так сказал. И я тогда так думал. Но вы флиртуете с этим… на моих глазах… — Я просто вежлива, командир. Пойдемте завтракать. Он аскет, а я что-то разошлась от волнения, наготовила на целый полк. — Давайте потрахаемся, — выпалил Сюэ Ян ей в затылок. — Беру назад слова, к вашей курице с рисом мне нужна добавка в виде вас. Она рассмеялась, не оборачиваясь, стащила майку через голову — он увидел родинки на ее спине — и так вошла в дом, ничуть не задумавшись, что ее увидит охрана или арестант. На завтрак была не курица с рисом, запавшая в душу Полынскому, но рис с овощами имелся — одну тарелку, видимо, утащил Лань Сичень в свою нору. Богиня Цветов успела потушить говядину, распространявшую божественный запах, еще имелись баоцзы с тофу и с креветками, отдельно тофу в специях и панировке, вареные яйца («А в холодильнике нашла, под руку попались, свежие») и скромные тосты с вареньем из маракуйи для любителей сладостей. Полынский как-то не обратил внимания на эти сокровища, пока огрызался с утра на Лань Сиченя, а теперь ему кусок в горло не лез, потому что, заставив стол тарелками, Богиня Цветов сняла с себя всю оставшуюся одежду и сидела напротив него полностью голая, вполоборота. Она закинула ногу на ногу, будто позируя для наброска художнику. — Что же вы не едите? Невкусно? — невинным тоном поинтересовалась она. — Я же обижусь. — Да вы издеваетесь, — проворчал Полынь и зачерпнул варенье ложкой.

***

Это была женщина, юная, мягкая, тёплая. И эта женщина была с ним нежна и ласкова. Пожалуй, Богиня Цветов в глазах строгих критиков предстала бы далекой от китайского идеала красоты, но Полынь готов был плюнуть в лицо любому, кто предположит, что его желание должно распространяться на идеальных женщин, а не на тех, которые задевали в нем что-то… что-то подлинно человеческое. Когда это он, черт побери, следовал правилам, когда это он хотел то (тех?), что НУЖНО хотеть? Да и как было не хотеть Богиню цветов? Нахер идеальных, когда есть ТАКИЕ. Если у вас не стоит на подобную роскошь — вы импотент, товарищ, а не эстет! Ну, или Лань Сичень, батю его за ногу, только и он посматривал на нее не так уж равнодушно. С Богиней Цветов Полынский ощущал себя грешником, по странному стечению обстоятельств трахающим райское облако. Его гладили по коротко стриженой голове, целовали в лоб, обхватывали губами мочку уха, он сам, спускаясь ниже, покрывал поцелуями её пышную плоть, припадая не телу даже — к теплу. Больше всего досталось той самой груди раздора, которой она бессмысленно прежде светила под тонкой майкой, и эти спелые плоды стоили устроенного скандала! В горячке возбуждения его поцелуи уже переходили в укусы, потому что все открывшееся ему великолепие претендовало быть жадно сожранным, а не трепетно зацелованным. Он спрашивал, не слишком ли груб, она пару раз предупредительно прошептала: «Полегче…». Полынский подчинился, он не желал причинять ей боли, и ответные ее ласки даже мешали ему, желающему просто утопиться к речным гулям в ее отчаянной женственности. И все это было можно, и их тела, поджарое мужское, мягкое женское, сплетала друг с другом не страсть, а благодарность. Диван тридцатых годов прекрасно подходил для секса. Главное — не поцарапать. Полынский отвлекся, хоть и с неохотой, расстегнул молнию на форменных штанах, потому что все это время, сперва случайно, а затем намеренно потираясь о ее бедро, мечтал освободиться от оков одежды. Плотная ткань причиняла мучения, потому что стояк эта нимфа вызывала у него бешеный. — Войдете в меня? — покрасневшие от поцелуев губы чуть растянулись в улыбке. — У меня есть презервативы, без них не… но надо идти в… — У меня перевязаны трубы. По долгу службы. Вы же понимаете… — Ну, мало ли, в кого я до вас совал член, — проворчал Полынский. — Я могу доставить вам удовольствие иначе. — Я предпочел бы первый вариант. — Да, предпочтите. Он все же уступил ее требованиям и, будь он проклят, как давно в его жизни не было простого, до дрожи банального совокупления, которое описывается в учебниках по биологии, и с каждым толчком он припадал вспотевшим телом к ней, и целовал ее, и водил языком по шее; однако почему-то решил перестраховаться и на пике довольствовался руками. Она попросила кончить ей на грудь, и белесые капли неожиданно естественно и целомудренно выглядели на бархатной коже, прочерченной синими венками и жемчужными растяжками, как это часто бывает у девушек с большим бюстом. Такие же плотные перламутровые полосы были у нее внизу живота и на бедрах. Полынскому хотелось очень долго водить по ним пальцем — смотреть, куда его заведет картография ее кожи. Но времени у них не нашлось. Оба они понимали, что не найдется уже никогда. — Позаботитесь и обо мне, командир? — Это моя священная обязанность! Он устроился между её тёплых бёдер, мечтая, чтобы она сжала ими его голову плотнее, ощущая теперь её тело как укрытие, усердно и даже как-то самоотверженно помог ей добраться до оргазма. Она тихо, судорожно вдохнула, с её губ сорвался звук, нежный, лёгкий и осторожный, не похожий на стон, но после она так же негромко сказала ему: — Так хорошо… Он хотел, чтобы «так хорошо» шептала ему совершенно иная женщина, в которую он не «совал член». Слава Богу, что она не похожа на Янли, что ему не пришлось сравнивать и лгать, воображая другую, пока под ним — эта. Но Богиня Цветов, безусловно, знала его грустную и унизительную любовную историю, и они честно воспользовались друг другом, но очень старались, и старания оказались не напрасны, если конечной целью было почувствовать себя живыми, почувствовать друг друга — живых. — Вам стало легче, командир? — Зачем вы меня так называете… — Полынь устроился на краю дивана и положил голову ей на плечо; ее рука ласково легла ему на затылок. — Спасибо, милая. Мне стало легче. Впрочем, когда она ушла, улыбнувшись ему искренне, а не так, как Лань Сиченю, Полынский вздохнул, взял телефон и набрал в поисковой строке «посткоитальная дисфория». Пограничное расстройство личности он себе уже присвоил и оно все объясняло, но, может, ему и по какой-то дополнительной причине погано. Не оттого же, черт возьми, что любила, грела, ласкала его не та женщина, а ТА никогда его, крысу помоечную, не приласкает. Нет — всё потому, что он это принял. Потому что он сдался, даже не затеяв битву, предал собственное обещание хранить верность исчезающей в степях тени. Но все же с Богиней Цветов он действительно немного отогрелся, оттаял, и даже гребаный ланьский старшенький не вызывал у него ни раздражения, ни отвращения.

***

Лань Сичень, правильно опознав, что за звуки доносятся с кухни, подумал, что ему невероятно везёт на чужой секс за стеной. И вдруг понял, что очень соскучился по брату и Вэй Усяню. В конце концов, все они оказались заложниками ситуации, не более. А Вэй Усянь все-таки вынужден был взять на себя роль связного, успокаивать Яо, который, разумеется, страшно переживает… Лань Сичень не сомневался, что у такого разговорчивого и неглупого человека, как Вэй Усянь, все получилось, и думал, что, когда — когда, не если! — все разрешится благополучно, нужно будет приложить возможные усилия, чтобы восстановить отношения с ним. Лань Сичень почему-то пребывал в странном просветлении — похоже, после голодовки у него все ещё было маловато сил для того, чтоб тратить их на переживания, обиды и злость. Он жил в тихой уверенности, твёрдости намерений, строил планы, придумывал, что скажет Чендлеру на прощание, как встретит Яо, который должен прилететь на какие-то мероприятия в Шанхае… Как солжет. НАСКОЛЬКО солжет, чтобы все было хорошо. Его обнимало теплое, как одеяло, осознание, что НИЧЕГО ЕМУ НЕ СДЕЛАЮТ, иначе бы давно возили лицом по полу в наручниках. Скоро, скоро все закончится. Скоро он примется разгребать последствия своих бредовых поступков, панического бегства; он наконец почувствовал твердую тропу в той спутанности сознания, той тьме, в которой всю весну плыл неизвестно куда, очарованный своим стыдом и болью. Его мечтательный вид и обострение вежливости бесило Полынь до трясучки, но Лань Сичень этого не понимал, потому что вообще плохо понимал чужое состояние и настроение — даже хуже, чем собственное.

***

Тяжелые свинцовые тучи висели над резиденцией Юй. Солнце, время от времени прорываясь сквозь них, делало все вокруг похожим на «Грозу над Толедо» Эль Греко — резким, контрастным и тревожным. Полынский привел себя в порядок и только теперь с удивлением отметил, что никто не поставил с утра музыку. Лань Сичень пришел на кухню, сухо сказал, что у него мигрень, и непривычно сдержанно попросил выпустить его в атриум. Полынь вышел с ним, сел поодаль на лавочку, пока ювелир, стоя возле пышного куста жасмина, то бросал толстую сухую ветку своей — нет, кажется, чендлеровской — самоедской лайке, то просто наблюдал за ее баловством. Псина подбежала к Сюэ Яну, тяфкнула на него, посмотрела внимательно и ткнулась мокрым носом в колено. — Керестани, не приставай к дяденьке, — строго сказал Лань Сичень. Полынский обиделся на «дяденьку», но ругаться не стал. Пока он прижимался лицом к груди Богини Цветов, у него в голове что-то щелкнуло. Он вспомнил гробовой холод эротических сцен в «Трех тысячах правил», вспомнил мучительную принужденность собственного секса с Янли, и сперва в его затуманенном разуме витала аморфная мысль о том, что некоторые вещи нельзя подделать. Подделать. Подделать… — Господин Лань, — Полынский прокашлялся. — Это будет самый идиотский вопрос, который я могу вам задать, но… вы читали книгу своего отца? — Нет. Я не могу. — Вы знаете, о чем она? — Да, к сожалению, — ювелир затушил сигарету и подошел к нему, сел рядом. Несмотря на мигрень, он и вправду выглядел отдохнувшим. На нем была бежевая толстовка, которая возмутительно ему не шла, делая кожу бледнее и синяки под глазами — почти черными, но распущенные волосы, чисто вымытые и расчесанные, мягко вились на концах, чуть скрадывая остроту черт. Непривычная расслабленность — или отрешенность — придавала ему сходство со святыми на тех картинах, что Полынский видел, хоть и не хотел, в своем пронизанном духом религии отрочестве. Но этому спокойствию, украшавшему его необычайно, пришел конец, когда Полынь спросил ни с того ни с сего: — Ваша мать вела дневник?