Пластиковые пионы

Вопрос о дневнике вызвал у Лань Сиченя какую-то странную реакцию, на взгляд Полынского. Он на секунду замер, напрягся, потом подавил нахлынувшее волнение и небрежно ответил: — Моя мать? Понятия не имею. Она мной практически не занималась, так что я не знаю, что она делала… помимо игры на фортепиано и терменвоксе. У нас даже ее вещей не осталось. Может, Ванцзи знает, но спрашивать у него… я бы не стал. Наверное, я догадываюсь, почему вы спросили. Хотя мне странно, что вы спрашиваете… Часть книги стилизована под дневник моей матери, да? — Она не стилизована. — Что? — Мне кажется, это и есть дневник вашей матери, — торжественно сообщил Полынь тоном, каким в детективных фильмах говорят что-то типа «убийца — известный писатель». Лань Сичень вздохнул, щелкнул зажигалкой, закурил очередную сигарету. — Вы считаете, что мой отец использовал записи моей матери для книги? И никто из рецензентов, читателей, экспертов этого не понял? Вы… думаете, что вы умнее всех этих людей? — Я думаю, что их ослепляет собственный ум, — со знанием дела ответил Полынский. — И они с ним не… он же стал затворником до выхода книги? Они с ним не говорили, они… не чувствуют его… языка. Ну, он говорит так, что хочется открыть все форточки и включить вентилятор, а эти фрагменты… — Простите, как вы можете судить о языке? — неожиданно грубо перебил его ювелир. Полынский обиделся. Снобы проклятые! Конечно, думают, только им, сынкам и внучкам коммунистической военной элиты, СУДИТЬ о языке… и обо всех вещах на свете? Его родители говорили на разных языках и на русском, дед, как ему смутно помнилось, вставлял в разговор фразы на польском. В общине, где он рос, использовали русский, несколько китайских диалектов и французский, которого он не понимал, он сам впоследствии по долгу службы говорил еще и на английском, а священник, спасавший десятилетнего Янчика от отца-садиста, по уши грузил его русской классикой и всякой эмигрантской поэзией, удушливой не менее, чем тексты старшего господина Ланя. У него действительно было то, что называется чувством языка, он интуитивно отмечал, присутствуя на допросах или прослушивая записи чужих разговоров, когда люди лгут и используют заранее подготовленные фразы. Полынь не был киллером в буквальном смысле, иначе бы командир Цзян без сожалений отпустил его в свободное плавание. Полынь был разведчиком высокого уровня. Он ПРОФЕССИОНАЛЬНО чувствовал, что записи из дневника безумной жены главного героя — не поддельные, поддельный сам роман, но ее тексты — НАСТОЯЩИЕ. Но Лань Сиченю, скотине высокомерной, он ответил только одно: — Ой, прочитайте сами, раз вы тут умный. — Не хочу. — У вашего отца были еще какие-то успешные книги? Что он писал? — Ну-у-у-у, — протянул Лань Сичень, меланхолично стряхивая пепел. — Он журналист по образованию, хотел быть военным корреспондентом, но бабушка, то есть его мать, не пустила его… туда, куда он хотел. Пару книг он написал на основе разговоров с участниками конфликтов с Индией и Вьетнамом. Пытался общаться с ветеранами… сороковых. Я читал одну, она… странная. Она не о войне и не об этих людях. Она… о нем. О человеке, который пишет книгу о войне, но те, кто был на войне, не хотят с ним разговаривать. И вот он в своем черном пальто ездит к ним, обедает где ни попадя, спит в ужасных гостиницах с некрасивыми обоями, постоянно идет дождь, он убеждает их рассказать что-нибудь, пьет коньяк с братом, изучает то, что написано в газетах тех лет, копается в архивах, но ни слова о найденном там практически нет… В Шанхае была одна из «станций утешения» для японских солдат, поэтому он пытался разыскать тех женщин. В общем, автофикшен с фрагментами свидетельских… я хотел сказать — показаний, это вы со своим арестом виноваты. Их хорошо приняли, он очень осторожно прошел по грани… а вот там, где дело касалось вражеских преступлений, он в выражениях не стеснялся. Это тоже хорошо приняли. Но самая первая была даже скандальной, под другим именем, и ее, кажется, вообще запрещали, она называется «Шрамы». Называлась, у нас хранился экземпляр без редактуры. У него был шрам на руке от пряжки… бабушка била их… ремнем с пряжкой. Про деда мне вообще ничего не рассказывали. В ней все начинается с секса… — Всякие прохладные бедра и такое описание фрикций, что хочется сменить ориентацию? — предположил Полынский. — Мне захотелось еще сильнее стать геем, чем я уже. Черт, в том, что вы читаете, есть… — Есть. Ювелир покусывал то губы, то кончик сигареты. — Я точно никогда не буду это читать. В общем, герой и героиня обнаруживают друг на друге шрамы и рассказывают истории их появления. Героиню, разумеется, насиловали всеми способами, которые можно сочинить. Многие пишут, что он первым поднял тему сексуального насилия в таком развороте, но, мне кажется, его просто… завораживало зло. Я не знаю, существовала ли эта женщина в действительности. Мне кажется, он приписал ей все, что прочитал в криминальной хронике. Собрал всех несчастных избитых, изнасилованных, убитых женщин в одну, эдакую химерическую жертву. Надеюсь, в конце она его съедает. Я не дочитал. Но книгу приняли очень плохо, и он… говорил, чтобы я ни в коем случае не занимался искусством, потому что настоящее искусство должно быть вызовом толпе, а я слабак и не смогу противостоять критике, прогнусь под чужие ожидания. Мне лет шесть было, когда он посмотрел на меня, заметил, что я люблю рисовать, и решил посвятить в свои отношения с критиками. Кажется, он только тогда обнаружил, что я вообще есть, и гнобил меня пять лет, когда был дома… и когда не гнобил мать. Я думал, когда сделаю что-то правильно, он меня полюбит. Или хотя бы перестанет… одергивать и уничижительно высказываться обо всем, что я делал… рисовал, говорил, стоял, сидел. Так и не сделал. Я. Так и не сделал ничего правильно. Сижу неправильно, — он действительно сидел на скамье, подогнув ногу. Внезапная его многословность Полынского обрадовала. Ни о чем из Лань Сиченя нельзя было вытянуть и слова, но, когда речь зашла об отце, его буквально прорвало. Видимо, разведчик и наемный убийца Ян Григорьевич Полынский теперь оказался в классической роли психотерапевта. Что ж! Наркобароны, их любовницы и сошки разной величины тоже со временем привыкли садиться ему на уши, потому-то их всех и накрыли по его наводке. О, сколько он тогда записал интересного! Так что он решил не выходить из образа внимательного слушателя. Глядишь, после гор Сишань можно будет пойти учиться на психолога. Только свои беды с башкой подлечить! — Вы злитесь на него, — подсказал Полынский. — Я… нет, я… да, я необъективен, — подсказка не помогла, Лань Сичень снова спрятался в свою непроницаемо темную раковину. — Им многие восхищались. И… понимаете, он гениальный провокатор, он писал… абсолютную… понимаете, он писал книги на важные темы, но, по сути, не описывал там ничего. Он продавал читателям пустоту их собственных ожиданий. Привлекает вас война? А вот вам книга о войне, которая не о войне. Хотите секса? Получите его в худшем виде. Он был… потрясающим литературным трикстером. И я… в каком-то смысле я пошел по его стопам, хоть он и не хотел. Он делал деньги из пустоты, а я — из хлама. Ну, от сосны не родятся дурианы. Или как там звучит эта пословица?.. — Вы говорите о нем в прошедшем времени. — Ну, он же не пишет ничего? — Пишет. Заставлял меня читать его черновики. В черновиках описывается вид из окна. Пятьдесят страниц вида из окна. Я думал, е… долбанусь, короче, — Полынский махнул рукой. — Господин Лань! Вам… совершенно плевать на то, что ваш отец, скорее всего, использовал вашу мать… после смерти… чтобы… прославиться? Что он украл ее тексты? Ну, знаете, это вроде… как… он украл ее голос. Это были ее слова, а он сделал их своими. И получил Нобелевскую премию. А она… — Господин Сюэ, — так же церемонно ответил ему Лань Сичень, снова перебив, — вы рассуждаете, как феминист, и я бы настоятельно советовал моей бывшей жене обратить на вас внимание. Во мне никогда не было такого запала. А моя мать… моя мать не воскреснет оттого, что я буду считать моего отца еще и вором. Вдобавок к тому, что он насильник и убийца. Если я сын вора, насильника и убийцы, то… кто я сам? Говоря это, он потер висок. Полынский вспомнил, что у ювелира приступ мигрени, и сказал ему утешительно: — Я сын насильника и пьяницы и… ничего, держусь, так что не унывайте. Уж с женщинами я точно так не поступал. Они вот меня били… одна. Жена ваша и била. — О, так она все же вас выделяла! Полыни почему-то не понравилось, как его арестант говорит о своей бывшей жене. Ему померещилось какое-то пренебрежение. Впрочем… а сам он не пренебрег своими чувствами к ней, упав на жесткий диван тридцатых годов производства, подлинный Бройер, и в мягкое нежное тело Богини Цветов? — Мне очень понравилось, хочу еще, — огрызнулся он. — Так вы считаете, он не заслужил наказания? Я не знаю… адских мук? — Никто не заслуживает адских мук. Даже тираны, уничтожающие народы… убивающие миллионы людей. Никто. Мы не можем вставать на место убийц, потому что тогда мы и сами заслужим те самые адские муки, — ювелир говорил с такой неожиданной уверенностью, будто твердил эту фразу миллион раз себе и другим, и не сразу понял, кто сидит с ним рядом. — Ой, простите… я забыл, что вы… Полынский рассмеялся. Рассуждения Лань Сиченя казались ему очаровательно наивными, а не оскорбительными. — А вы выросли в военной семье, — напомнил он. — Я вырос в библиотеке резиденции Лань. — А ваша мать не заслужила справедливости? — сдаваться он не собирался. — А толку? Справедливость… не вернет ее к жизни, не отменит того, что мы пережили. Справедливость — это пустой звук и… — тут к ним подбежала, радостно дыша, Керестани, вся облепленная подгнившими листьями и комьями грязи, которые еще надо было постараться отыскать в элегантном саду резиденции; Лань Сичень потрепал ее по голове, но она решила, что этого недостаточно, и решительно поставила ему на колени грязные лапы. — Ой, лапушка моя, ты где вся извалялась, ты где это нашла, я тебя мыть теперь должен? Господин Сюэ, помойте со мной собаку. «Ты о собаке нежнее говоришь, чем о своей бывшей жене и о матери, долбоклюй», — злобно подумал Полынский, а вслух сказал: — Странный вы человек. На вашем месте я бы его ненавидел. — Я не могу никого ненавидеть, у меня на это нет сил, — Лань Сичень пытался отцепить мусор от белой шубы Керестани. — Все, что во мне еще осталось… вся способность чувствовать… Понимаете, я очень много… да не вертись ты! Я много СЕБЯ потратил на страдания и, вероятно, продолжу этим заниматься по привычке, по инерции и по извращенной внутренней необходимости. Но я тут понял кое-что. У меня и вправду не так уж много… сил. И, вероятно, для меня пришло время выбирать, на что и на кого я их потрачу. И… не надо меня лизать, я теперь тоже весь в листьях и слюнях!.. Мне больно от всего, что произошло между мной и моим отцом, но я знаю, кто он такой, и понимаю, что он выбрал меня оттолкнуть, но и я выбрал оттолкнуть его. Я приеду к нему еще раз и, может быть, еще, потому что, пока он жив, мы оба можем передумать. Но я… больше не хочу тратить на него душевные силы. Я плохой сын, он плохой отец, на этом все. Вы спрашиваете, не заслуживает ли он страданий? Он не заслуживает МОИХ страданий. Все свои чувства, пока могу, я хочу отдать человеку, который действительно заслуживает этого, только не ненависти, а любви. Наверное, у меня ничего не получится. И, наверное, он тоже однажды меня оттолкнет, потому что я… но я отдам все, что у меня есть, ему, а не тем, кто меня… простите, это очень смешно. Я ваш арестант, а вы мой тюремщик, к чему эти беседы. — Забейте, — Полынский стряхнул дохлого паука с собачьего уха, но его услугу не оценили и оскорбительно гавкнули в ответ. Он не был уверен, что понимает, о ком именно говорит Лань Сичень, о Мэн Яо или все-таки о Цзян Чэне, с которым, по словам охраны, развлекался, как новобрачная в медовый месяц; все эти завтраки, танцы, поездки. — Я даже как-то привык, пока работал у вашего отца, к такому трепу. Они помолчали. Тяжелое свинцовое небо, время от времени прорезаемое лучами солнца, стало совсем темным и вдруг просыпалось им на головы сырыми, моментально исчезающими хлопьями снега. — Это что за аномалии? — удивился Лань Сичень, оставив в покое собаку; снег на его протянутых ладонях сразу же таял, и вода текла сквозь пальцы. — А я-то думаю, с чего у меня такая жуткая мигрень! — Охренеть, — сказал Полынский, быстро разулся и подставил босые стопы под снег. Теперь сырыми были не только руки Лань Сиченя, их одежда и шерсть собаки, но и ноги Сюэ Яна. Собака, впрочем, существо бесстыдно жизнерадостное, заметалась под снегопадом с воодушевленным лаем. Ювелир, наблюдая за действиями Полынского, удивился еще сильнее. На ресницах у него дрожали капли воды, на волосах исчезали белые снежные комья, и сквозь завесу снегопада оба они — да и собака — казались призраками. На листьях деревьев и кустарников снег держался дольше, странно контрастируя с их густой зеленью. — Что вы делаете? — Я люблю снег. Я всегда так делаю, — пояснил он. — Это мой, если хотите, ритуал. Он и правда всякий раз на новом месте, застав снегопад, при первой же возможности ходил босиком по снегу, пусть сырому и смешанному с землей. Это был привет из будущего тому мальчику, что едва не замерз на смерть зимой в Гродно, когда отец вышвырнул его из дома за кражу конфет. Отцы — это очень странный предмет. Полынский встал, босиком сделал несколько шагов по направлению к двери, но вдруг замер, пораженный внезапной мыслью, и обернулся, достав из кармана телефон. — Господин Лань!.. Попозируйте мне. — Зачем? — Покажу Паучихе, что вы не померли от голода и очень даже шустро бегаете по двору под снегом. Цель у него, правда, была другая. — Ничего я не бегаю… — проворчал Лань Сичень и тут же действительно помчался вслед за Керестани, которая явно вела его к источнику грязи и гнилых листьев, самому интересному месту в резиденции Юй. Полынский чертыхнулся. Разговор с этим сумасшедшим у него явно не клеился, но одно стало ясно: старший господин Лань продавал читателям и Нобелевскому комитету не их душевную пустоту, а свою собственную, которая, как вечно голодный кадавр, пожирала других людей с их печальными историями, превращавшимися в унылый, высокопарный текст. «Почему вы в нее влюбились?» — прозвучал у него в ушах нудный, осипший голос старика. Черт, черт, черт!.. Но от души предаться ужасу и панике от возникшего подозрения он не успел. — Простите, господин Сюэ, — Лань Сичень вернулся и, судя по его виду, лайка и его поваляла в грязи. — Вы… до куда вы дочитали его книгу? — Почти до конца. Ювелир перевел дыхание, словно готовясь к самому сложному в своей жизни. — Там… там есть ответ… там есть хоть какое-то объяснение, почему они меня не любили? — Ваша мать не… не любила вас, она была больна, — со всей убедительностью ответил ему Полынский. — Она была больна, и никто не проявил к ней сочувствия. Лань Сичень нервно улыбнулся, поблагодарил его непонятно за что и ушел объяснять собаке, что намерен безжалостно загнать ее в ванную.

***

В резиденции Юй в горах Сишань, в прискорбно близком соседстве с Домом Отшельника, Красная Паучиха, готовясь к инспекции в Ордосе, получила несколько писем по каналам связи, известным только близким людям, которыми были и оставались как Вэй Усянь, так и ланьские мальчики-зайчики. Просмотрев присланное видео, она рассмеялась, как не смеялась никогда в жизни. Услышав этот смех, главы нескольких соседних государств немедленно ввели бы военное положение, потому что он сочился опасностью, как ядерная боеголовка. — Генерал Юй, прикажете устранить?.. — осторожно спросила ее одна из постоянных помощниц, с которой она изучала письмо и ролик повторно. Вопрос звучал как уточнение — устранить нужно всю Америку или весь YouTube. — Прикажу, но не это.