Пластиковые пионы

Вэй Усянь хотел рассказать мужу, что творится в его голове, но сам боялся тех мыслей, что наполнили черепную коробку. Так что просто сидел, уткнувшись ему в плечо, и ждал, когда Ванцзи вынесет суровый приговор их отношениям. Лань Ванцзи, однако, непробиваемо молчал и прижимал Вэй Усяня к себе крепко-крепко. Тишина длилась так долго, что художнику стало страшно. Что он наделал? Что он сотворил СО ВСЕМИ пьяной озлобленной болтовней? С мужем, с его братом, с собой, с паучатами, чьи тайны, быть может, выдал и напрочь забыл в похмельном бреду? Что теперь делать? — Милый, — прошептал наконец Вэй Усянь. — Насколько по шкале от нуля до десяти ты меня теперь ненавидишь? Он ожидал услышать — «шкала». — Минус сто. — Я серьёзно. — Люблю, — уточнил Ванцзи. Вэй Усянь чуть улыбнулся. Ванцзи, похоже, считал его абсолютным идиотом. Он иногда подозревал в своем супруге ласковое снисхождение по отношению к нему, но не обижался. Лань Ванцзи платил за него везде и всегда, даже если Вэй Усянь был при деньгах, оберегал его от решения любых бытовых вопросов, будь то покупка продуктов или мелкий ремонт, следил за порядком в доме (без особого успеха), работал за них обоих тоже он. «Ты понимаешь, что сидишь на шее у инвалида?» — ехидно спрашивал его Чендлер. Художник очень спокойно отвечал заученное: диагноз не определяет возможности. Но именно это — их странное распределение ролей, при котором Вэй Усянь, здоровый, бойкий, энергичный, общительный, оказался под опекой хрупкого, ранимого Лань Ванцзи с иссеченной шрамами от расчесов спиной и болезненной чувствительностью к звукам — было стрункой, за которую «Красные пауки» дергали, не стесняясь. Бздынь! — Ты любишь ужасного человека. Я не знаю, я не понимаю, когда я таким стал, — художник больше всего боялся сейчас разрыдаться; ещё не хватало дать слабины, чтобы муж испугался и принялся его утешать с большим рвением. — Когда я позволил им сделать меня таким?! Но… я давно не тот мальчик, который рисовал для тебя кроликов. Того Вэй Усяня больше не существует. А я… — Ты — это ты. — Я не знаю. Я бы никогда так не сказал и не сделал. Твой брат… я им так восхищался! Он понимал меня не хуже, чем ты, он меня вдохновлял, какое-то время я жил от встречи до встречи с тобой… и от разговора до разговора с ним. Но все же… я… сказал все это. Я прежде был против государства, против армии, я был за открытость, за свободу, я был… я был таким хорошим мальчиком. Таким дураком. Таким дураком… Думал, буду защищать слабых, бороться за справедливость, буду кричать на весь мир, и меня услышат, и весь мир изменится. Увидит мои инсталляции и изменится… Ты любил меня такого, ты меня таким полюбил, а теперь я… мелочный завистливый алкоголик… и трус. И сволочь. — Я полюбил тебя… я… — Ванцзи перевёл дыхание, экономя, как обычно, слова. — Ты… Вэй Усянь вцепился в него, обречённо ожидая, что будет. «Я любил тебя, но теперь уже нет». Вот что он скажет. И тогда всё, конец. Конец. Ванцзи перебирал «я» и «ты», теряясь в формулировках. Он осознавал, что происходит, но не мог облечь в короткую фразу бурю своих чувств. Он не сумел найти выражения и поцеловал Вэй Усяня в висок, в лоб, в уголок глаза, в переносицу, решив, что «я люблю тебя и сейчас» можно показать так. — Не надо, — сказал Вэй Усянь. — После того, что я ему наговорил… не надо, я боюсь, что ты не понимаешь, насколько все дерьмово. — Понимаю, — возразил ему Лань Ванцзи. — Но я… Он отстранился, продолжая все же гладить мужа по голове, лицу, плечам, будто потеря физического контакта означала бы отвержение. Прекрасная бледная статуя с покрасневшими, но сухими глазами, Ванцзи смотрел на супруга, раздавленного сожалением, раскаянием, страхом, и, помолчав ещё, сказал самое честное, безжалостное и правильное, что мог: — Я прощаю тебя. — А он?! — в отчаянии не то вскрикнул, не то всхлипнул Вэй Усянь. — Он же догадается, что я… это я рассказал! Про Джеки! — Но… это — правильно, — в голосе Ванцзи зазвенел металл. — Это… это про МАМУ. Люди… не знают. Вэй Усянь приготовился выслушать мнение мужа. У Ванцзи всегда был необычный взгляд на вещи. Точно ли этот мерзкий ролик с размалеванной бабенкой-феминисткой его расстроил? Или… то были слезы… облегчения? Ванцзи снова тяжело перевел дыхание и замолчал, глядя в пространство, будто заряжая свою речевую батарейку. Так мы подзаряжаем телефон на пару процентов, лишь бы скорее вновь начать им пользоваться. — Люди, — повторил Лань Ванцзи очень медленно, сопровождая слова неопределенными жестами, которыми помогал себе говорить. — Они не знают. Про маму. Эта музыка. Музыка. Не может. Она не… уф. Музыка — это ЗВУК. Звук ЗВУЧИТ. Звук должен ЗВУЧАТЬ. Мама играла это… чтобы… ЗВУЧАТЬ. — Музыка должна звучать для людей, она не может молчать, если уже создана, у нее должен быть слушатель, иначе все зря, — догадался Вэй Усянь. — И если люди слышат музыку Джеки Лань, она… в каком-то смысле… жива? Я понимаю. Ты… считаешь, что Мэн Яо поступил правильно, рассказав о матери Лань Сиченя блогерше, потому что они смогли найти запись ее музыкального… произведения? Потому что они включили фрагмент этой записи в ролик, и люди наконец-то услышали музыку Джеки? А ты… а то, что этот ролик… о личном? Вы же не давали согласия на публикацию? — Он. Тоже. В этом «он» было СТОЛЬКО несвойственного Ванцзи гнева и боли, что Вэй Усянь уже сам обхватил супруга руками, снова прижался к нему, дождался, пока напрягшееся тело расслабится, погладил по волосам. Ванцзи мог говорить о матери, но как только заходила речь об отце, буквально каменел. Художник никогда не обсуждал с мужем события тех лет. Слишком больно и страшно. Если генерал Лань Цижень и пытался предложить Ванцзи встречу с отцом, то, вероятно, наткнулся на такую реакцию, что отдуваться за всех пришлось одному несчастному Сиченю. Сичень, конечно, тоже тот еще истерик, но срыв Ванцзи — это стихийное бедствие с непредсказуемыми последствиями. — Я знаю, знаю, — прошептал Вэй Усянь. — Знаю, каким он был с вами. Я думал, ты не читал его книгу. Белоснежка ведь отказывался даже прикасаться к ней… — Плохая книга! — Знаю, знаю, — художник повторил это, добавив с десяток легких, ласковых поцелуев. — Ужасная, отвратительная книга. Очень плохая, ты прав. Ты всегда прав. Ты самый умный человек из всех, кого я знаю. Ты куда? Только что они сидели, каждый со своей болью, утешая друг друга, и вот уже Лань Ванцзи вскочил, убежал и вернулся с ноутбуком. — Адрес, — требовательно сказал он. — В Нанкине? Я не скажу ему адрес в Нанкине, это засекреченный объект. Ему не дадут подойти даже близко. — Мгм! — Что ты делаешь? Кому ты пишешь?! — Вэй Усянь запаниковал. — Я заблокировал Мэн Яо, если что. Ванцзи посмотрел на него с выражением лица, означавшим «ты у меня совсем, что ли, долбонавт?!». — Мне было… блин, я не помню, — Вэй Усянь закрыл лицо руками. — Ну, мне было… стыдно… и… нет, я больше боялся, что он будет мне что-то писать, а я уже все сказал и вообще… и… вот. — МГМ. — Да кому ты пишешь?! — ЕЙ, — весомо объяснил Лань Ванцзи. Художник еще сильнее всполошился. — Ма… генералу Юй? — он попытался отобрать компьютер у мужа, но тщетно. — Она же меня убьет! Она меня… она меня… она меня отлупит плеткой прям перед зданием правительства! Любого правительства! Она… мне… мне ж тогда жопа! Ты хоть скажи, что ты ей написал, чтобы я… чтобы я готов был… и… Лань Ванцзи, уже отправивший сообщение госпоже Юй, задумчиво посмотрел на него, написал еще одно и отправил следом, после чего снова побегал по дому и притащил откуда-то стопку буклетов. — Да ладно, — художнику было достаточно бросить беглый взгляд, чтобы понять, что все это — реклама клиник, специалистов и групп поддержки по борьбе с алкогольной зависимостью. — Да я же не совсем… ты думаешь, я все это выболтал просто потому, что я пью? Это все алкоголь? Ты… считаешь, что я… что это просто воздействие алкоголя? — Мгм. Значит, Ванцзи тайно их собирал. Значит, между ними далеко не все в порядке. Это осознание еще сильнее расстроило Вэй Усяня. Ванцзи не только обеспечивает его и терпит все безумные выходки, он еще и пытается найти решение их проблем. В одиночку. Сам. — Ты думаешь, я сам не справлюсь? — обреченно спросил он. Супруг жестом попросил его молчать и открыл на ноутбуке электронную таблицу, где сравнивал всю найденную информацию по предлагаемым специалистам и группам — положительные и отрицательные отзывы, процент успешных случаев, методы, затраты, ограничения… одни использовали религиозные практики, другие йогу, третьи — когнитивно-поведенческую терапию, четвертые опирались на юнгианский психоанализ, пятые… Это был подробный обстоятельный анализ доступных вариантов. Огромный массив данных. У Вэй Усяня закружилась голова. — Кто… кто тебе самому кажется надежным? — спросил он. Ванцзи как будто ждал этого вопроса. Вэй Усянь вспомнил, что Сичень говорил иногда: «Демократия — это диктатура с несколькими вариантами выбора». Перед художником легла визитка с китайским именем и фотографией очень милой женщины средних лет. Психотерапевт, частная практика. — Я подумаю, — пообещал Вэй Усянь без особого энтузиазма. — Но… милый… я не готов говорить о том, что… видишь ли, я не все могу рассказать и… не все можно говорить… я боюсь. — И я. За тебя. За… Художник поднял на него глаза, чувствуя, что сейчас хлынут слезы. Черт возьми, сегодня они точно затопят слезами эту дурацкую хибару. Пусть все утонет — картины, скульптуры из мусора и гипса, обрывки рисунков, пустые и только лишь початые бутылки, пусть все утонет. — За нас, — одними губами произнес Лань Ванцзи, и этого художник уже вынести не смог. — Прости меня, пожалуйста, прости меня за все, что я с нами сделал, — рыдал он, снова уткнувшись в такое родное, такое надежное плечо. — Мы могли быть счастливы, а я… я… я все испортил… Но прощение было дано еще до того, как о нем попросили, и Ванцзи теперь просто тепло обнимал человека, без которого, каким бы он ни был, не представлял своей жизни. — Если я не пойду лечиться, ты меня бросишь? — уточнил Вэй Усянь. Ванцзи покачал головой, но чуть опущенный угол рта, чуть дрогнувшие ресницы, чуть наметившаяся складка меж безупречных бровей ранили его мужа. Лучше бы он сказал — брошу. Лучше бы он поставил вопрос ребром. Его нежность, его преданность, его ласка рвали душу Вэй Усяня в кровавые клочья, потому что эта любовь, та самая, которая долготерпит и милосердствует, задавала невероятно высокую планку. А он уже и так всех подвел. И, что хуже всего, подвел самого себя.

***

Теперь Лань Ванцзи стоял напротив Мэн Яо, а тот еще не отпустил его локоть, гадая, чем вызвано желание композитора упасть перед ним на колени возле бизнес-центра прямо в своих ослепительно белых кастомизированных джоггерах. Однако младший брат Сиченя молчал, глядя на него огромными, чистыми глазами, и его трагическое сходство с молодой Джеки Ван подчеркивалось умоляюще-растерянным выражением лица. Его высокий лоб охватывала белая спортивная повязка с логотипом Adidas и несколькими булавками, к которым были подвешены цепочки и бусины. Мэн Яо почему-то заворожил этот аксессуар, напомнил о первой коллекции украшений Лань Сиченя, хаотичной, перегруженной деталями и очень грустной. И о цветах в прическе Джеки Ван на фотографиях, явно сделанных вручную, неровно прокрашенных цветах. Какие они все-таки странные, эти Лани… Но Ванцзи совладал с собой и с жаром сказал: — Спасибо! — О, — Яо выдохнул. — Вы видели… я думал, вы осудите меня за это. — Это про маму! — возразил ему Лань Ванцзи. — Мне жаль… господин Лань, мне жаль, что это случилось с вашей матерью. Мне жаль, что вам обоим пришлось это пережить. И мне жаль, что… Господин Лань, вы правда на меня не сердитесь? — Мы не смогли. Вы смогли. Это хорошо. «Как у вас все просто!» — удивленно подумал Яо. Они странные и удивительно разные. Сичень, наверное, потребует очень обстоятельных объяснений, когда все разрешится, и непонятно еще, как отреагирует. Лишь бы не скрывал своих истинных чувств. Лишь бы был честен. Композитор тем временем вынул из кармана визитную карточку и протянул Яо со словами: — Вас ждут. На карточке был только номер телефона, написанный чернилами. Красивый, каллиграфический почерк. Яо погладил пальцем шероховатую плотную бумагу. — В Шанхае? — Да. Вас встретят. — А меня там не убьют? — попытался пошутить Яо и понял, что шутка вышла глупейшая. — Нет, — ровным тоном сказал Ванцзи. — Он хороший. — Вы хотите, чтобы я поговорил с вашим дядей? Я тогда узнаю, где ваш брат и что мне делать? — ОНА. ОНА хочет. Яо с трудом пытался определить за местоимениями, о ком идет речь. «Он» в Шанхае, а не в Нанкине — это, разумеется, дядя Лань Сиченя, но «хороший»? Впрочем, представления племянников о характере дядюшки могут расходиться — младшего, тем более с особенностями, холили и лелеяли, на старшего навешивая только ожидания и ответственность за все на свете. С первого взгляда понятно — Ванцзи похож на антикварную статую или дорогую фарфоровую куклу, тогда как Сичень состоит из неврозов и кофеина. Кому-то из двух оранжерейных цветов доставалось гораздо больше воды и солнца. Из чего же, из чего же, из чего же сделаны ланьские мальчишки… Но Яо знал, в кого влюбился. И знал, почему с ним так больно и так хорошо. Любовь — это нож, как писал Франц Кафка. Он полюбил, безусловно, ум, красоту, талант — и прикушенную губу, и синяки под глазами, и беспокойные нервные пальцы, и напряжение канатоходца всякий раз, когда речь заходила о личном, и всю бесконечную сложность, уязвимость, неловкость и угловатость этого человека, потому что полюбил его всего, полностью. Он уже не смог бы променять Лань Сиченя на кого-то попроще, потому что никто ПОПРОЩЕ не заставил бы его столкнуться нос к носу с собственной силой и тьмой, с чертами, которых Яо в себе не знал прежде. И маленький клочок бумаги был ключом ко всему. А она, вернее, ОНА — это, видимо, женщина, растившая осиротевших братьев Лань, Вэй Усяня и тех самых кровавых сиблингов, жену и предполагаемого любовника Сиченя. Пожалуй, если ОНА чего-то хочет, сопротивление бесполезно. Ванци засобирался уходить. — Господин Лань! — окликнул его Мэн Яо. Ванцзи обернулся. — Господин Лань, — Яо догнал его. — Простите, я лезу не в свое дело, но… у вас все в порядке? Вы знаете, что я разговаривал с вашем мужем и… Послушайте, я не в обиде на господина Вэя, я думаю, у него имелись свои причины на то, чтобы быть со мной… предельно откровенным. Пожалуйста, передайте ему, что я не стану использовать больше ничего из сказанного им. Я обещаю. Я готов взять на себя все последствия и все риски обнародования истории вашей матери. Но… простите, его состояние показалось мне… тревожащим. Ванцзи смотрел на него, не мигая, и Яо смутился. — В общем… — он поежился под испытующим холодным взглядом. — Я очень, очень люблю вашего брата. Я… готов кричать об этом с каждого чикагского небоскреба. И я знаю, что вы ему очень дороги. В том, как он о вас говорит, в том, как переживает за вас, столько любви… и столько… — он хотел сказать «вины», но не понял, почему это слово пришло ему в голову. — Столько любви. И если вам когда-нибудь потребуется моя помощь, я сделаю все, что в моих силах. Поверьте мне. Ванцзи еще немного помолчал, потом внезапно обнял его, быстро отпустил и, круто развернувшись, умчался прочь своей быстрой, легкой, пружинящей походкой. Мэн Яо потрясенно смотрел вслед высокой фигуре в белом. Значит, Шанхай, город, в котором ему четыре года назад было так невыносимо плохо. Город, куда он и так собирался отправиться в ближайшее время в надежде, что с Лань Сиченем откроет его для себя заново. Нужно отдать в химчистку выходной костюм. Не хватало еще предстать перед грозным дядей неряхой и оборванцем.