Пластиковые пионы

Шанхай, семнадцать лет назад — Братец Лань, купи мне пирожное. — Ой, слезь со стола, — Чендлер строго посмотрел на сестру. — Как ты себя ведёшь? — Братец Ла-а-ань… — Конечно. Какое ты хочешь? — С клубникой… Народу в кафе было мало, да и заведение не соответствовало статусу юных посетителей — слишком простое, даже бедненькое. Яркая пластиковая мебель, искусственные цветы в дешевых вазах, вечно заляпанные чем-то столы, бумажный декор под потолком, оставшийся после праздников. Отвратительный кофе, слишком сладкая, слишком жареная, слишком жирная и слишком соленая еда — Сиченю с его предпочтениями здесь было нечего есть, зато Цзян Чэну раздолье (потом Ло Цинъян будет учить его пользоваться ножом для рыбы и смотреть, прищурившись, с нежной материнской улыбкой на то, как ее юный любовник чертыхается, путаясь в столовых приборах). Это кафе им нравилось возможностью почувствовать себя обычными старшеклассниками, разве что при деньгах, и сбросить на миг тяжкий груз — «помни-из-какой-ты-семьи». Кому придет в голову, что золотая молодежь из старых военных династий потащится в такую забегаловку? Янли так и сидела на столе, болтая ногами, когда Лань Сичень вернулся с тарелкой. Она перебирала образы, как перебирают пуговицы, разыскивая ту, что подойдёт на место потерянной. Лань Сичень был всеобщим «уважаемым старшим братом», от него вечно требовали быть сильным и ответственным, и ей казалось, ему понравится, если с ней быть сильным окажется легко и просто. А потому одевалась и вела себя так, будто ей лет двенадцать. Правда, ей было уже не двенадцать, она бы не возражала, если б «братец Лань», младше ее на год, овладел ею прямо на этом столе и, в странной пропорции мешая невинность и сексуальность, производила впечатление хрестоматийной развратной нимфетки. Лакированные туфельки, белые носочки, юбки выше колен, сарафанчики на тонких лямках, оборки, бантики… Тьфу! Кажется, она даже каким-то образом посмотрела «Лолиту» с Доминик Суэйн, но у Чендлера не было доказательств, а то можно было бы пошантажировать сестрицу. Паучиха такие вещи смотреть запрещала. Лань Сичень не понимал ее игр, но Чендлер боялся, что, вот ТАКАЯ, она нарвется на мужика, лишенного непробиваемого сиченевского целомудрия и… в конце концов, драться она умеет, но в ней нет и пятидесяти килограммов. Женщины слабее мужчин. Даже Янли. Так что он ругал её за инфантильные платьица и облегчённо выдыхал, когда в Нанкине она превращалась в отпетую пацанку в безразмерных мужских тряпках. — Давай пополам? — промурлыкала она, разглаживая на бёдрах короткую клетчатую юбку. — Хочешь? — Что не будешь — я доем, — вклинился Цзян Чэн. — Я не люблю сладкое, — ровным голосом напомнил Лань Сичень. Чендлер его немного зауважал. Сам он в то время даже гордился тем, что, пока все одноклассники сходят с ума от гормонов и самого факта существования а) женщин б) груди у этих женщин в) вагин у этих женщин — он остается невозмутимым и непоколебимым перед лицом… то есть сиськами… тьфу! Короче, его так просто не смутишь. В отличие от этих самых одноклассников, он уже не был девственником, но это событие его, в отличие от принимавшей участие в процессе госпожи Ло Цинъян, никак не задело. Мать, правда, устроила головомойку за побег на вечеринку, алкоголь и пьяный треп, но это он пережил. Не впервой. Янли, сучке, сдавшей его тогда, он отомстил сполна, сболтнув матери, что старшенькая таскает ее дорогущую косметику. И красится ею как попало! — Но ты же ешь печенье, которое я привожу! — ворковала тем временем Янли. — Его пекут специально для тебя. — Оно в меру… мне приторное не нравится. — Поняла? — со значением спросил Чендлер. Она не поняла. — А тебе больше нравится печенье в форме звездочек или сердечек? Сердечки романтичнее, правда? — Мне вс… кхм… да, пожалуй. — А ягодку хочешь? — она взяла половинку клубники и, зажав губами, наклонилась к Сиченю. Тот слегка изменился в лице, на скулах едва заметно проступил румянец. Лань Сичень опустил длинные чёрные ресницы, будто из них двоих невинной девой был он, и, взяв зубочистку, подцепил ту половину ягоды, что утопала в сливочном креме. — Съел, довольна? Янли обиженно замотала головой, но номер явно не прошёл. — Какие же вы мерзкие, — резюмировал Чендлер, ожесточенно подгрызая свою жареную картошку. Лань Сичень задумчиво водил кончиками пальцев по ободку кофейной чашки. — Доедайте, домой пора, — сухо сказал он. — Мне тревожно. — Тебе всегда тревожно, Белоснежка, — заметил Цзян Чэн. — Тебе бы к врачу сходить. А то, если уж ты решил идти в инженеры, тебя с твоими бедами с башкой на военное предприятие работать не пустят. — Вообще-то моя тревога обоснована, Флеш. Мы оставили Ванцзи с Усянем, а они оба все-таки… такие дети. — Один на пианино блямкает, второй его рисует, они так часами могут. — Я не знаю… давайте пойдём домой. — Пойдёмте, — вдруг очень серьезным тоном сказала Янли. — Заберем А-Сяня, вызовем машину до отеля. Пока ждём, посидим ещё вместе. Но сейчас… ты прав, нам надо вернуться. Чендлер на ходу хрустел картошкой из кулька, справедливо рассудив, что строгая родительница такого безобразия не допустит, и не поесть ему нормальной человеческой еды до следующего побега из дома. Лань Сичень и Янли, идя впереди него, то и дело задевали друг друга то плечом, то локтем, то кончиками пальцев. В конце концов, Янли взяла «братца Ланя» за руку и стиснула так крепко, что выбраться из этой хватки он мог бы лишь как животное из капкана. Хочешь сбежать, любовь моя? Отгрызи себе лапу. Генерал Лань встретил их в дверях с таким лицом, что все трое моментально напридумывали себе ужасов. — Где ты был? — тон его звучал как пощечина. — Ты почему оставил брата? — Я… не одного его оставил… — попытался оправдаться Лань Сичень, отступая назад. Чудесный, пусть и полный неловкостей, вечер свободы обернулся катастрофой. Но что там произошло? Неужели… неужели… — ВОТ ИМЕННО! — заорал генерал. — Ты оставил его с этим идиотом! «Этот идиот», всхлипывая, высунулся из-за генеральского плеча: — Я же не думал! Я не думал!.. Там же немного было! Чендлер ошарашенно хлопал глазами, переводя взгляд с одного участника драмы на другого. — Где брат? — выдохнул наконец Лань Сичень, бледный, как полотно. — В больнице! По твоей милости — и этого придурка! — ГЕНЕРАЛ! — Янли вклинилась между ними и рявкнула это таким тоном, что все замерли. — В чем вина Сиченя? Здесь полно народу! У вас есть горничные, охрана, повара, почему следить за братом должен был только он? А вы где были? И почему вы держите алкоголь в доме с двумя аллергиками? А если б у них была аллергия на арахис, вы арахис в доме держали бы? Вы обвиняете братца Ланя в вашей собственной безответственности, ВЫ ТУТ ВЗРОСЛЫЙ! — О-о-ой, что сейчас будет… — простонал Чендлер, безуспешно пытаясь оттащить взбешенную сестру в сторону. Она была настроена защищать Лань Сиченя до последней капли крови, но сам он пришёл в ещё больший ужас, разумно полагая, что поведение Янли тоже вменят ему в вину. — С научной точки зрения это не аллергия, в алкоголе нет белка, — прошелестел Лань Сичень невпопад, хотя эта реплика не имела ни малейшего значения. — А вы, юная госпожа, следили бы за своим братом, а не за мной, — только и сказал ошарашенный Лань Цижень. — Идите в дом и сидите тихо. Я позвоню вашей матери, пусть она с вами разбирается. В гостиной Вэй Усянь повис на шее у Лань Сиченя, рыдая и причитая, и тот только хлопал его по плечу, приговаривая «никто не умрет». Это быстро кончилось: люди госпожи Юй забрали ее перепуганное потомство и раздавленного горем приемыша. Лань Цижень, дождавшись, когда лишние свидетели исчезнут за дверью, продолжил орать на Сиченя, и защитить того уже было некому. Распекал грозный генерал оборонной промышленности своего незадачливого старшего племянника два часа, не задумавшись ни на секунду, что чувствует этот мальчик, зная, что по его вине может умереть брат. Спустя какое-то время Лань Сичень, изгнанный из гостиной к себе в комнату, вернулся, чтобы помириться с дядей. Его раздирала тревога, он не мог оставаться один. — Из больницы звонили? — робко спросил он. Генерал Лань поставил рюмку на лакированный подлокотник. — Я бы тебе сказал. Лань Сичень сел рядом с ним на диван. — Простите меня. Правда, я… — Иди спать. — Да, дядя. — Характер у неё ужасный, но и ты не подарок, — сказал ему вслед Лань Цижень. — Может, и хорошая из неё будет жена. Внешность она себе нарисует, да то и не главное. — Я об этом не думал. — А она, судя по длине юбки, только об этом и думает. — Это просто юбка, — растерянно ответил Сичень. — Сейчас так модно. — Ты там давай… поаккуратнее. Госпоже Юй так рано внуки не нужны. Лань Сичень покраснел и соврал: — Я не понимаю, о чем вы. Мы с Янли хорошие друзья. — Вот как это теперь называется. В наказание Лань Цижень запретил ему гулять с паучатами. Никто из паучат не знал, что их Белоснежка принял наказание с плохо скрываемой радостью. Правда, ему все же пришлось организовать коалицию с Янли ради встречи Ванцзи и Усяня, что она расценила как очередной шаг навстречу в их отношениях.

***

Шанхай, шесть лет назад — Мы можем не ждать свадьбы. — Что, прости? Янли поудобнее устроила голову на его груди. Через пару дней после объяснения в шанхайском океанариуме он приехал к ней в отель, тот самый, где семейство госпожи Юй обычно останавливалось во время поездок в Шанхай. Забронировать здесь номер никто посторонний не мог. Охраны было больше, чем постояльцев, мобильная связь работала со сбоями. Лань Сиченя обыскивали на входе. — Да это свой, — мрачно сообщила Паучиха, выйдя его встречать. — Ну, что ты стоишь? Нравится, когда тебя лапают трое мужиков в униформе? — Не очень, — ответил он, хотя, пожалуй, ему понравилось. Генерал Юй была в отвратительном настроении, но бросила ему через плечо — такой-то номер, такой-то этаж, беги, она сожрет тебя заживо, если будет слишком долго ждать. Номер оказался маленьким, неожиданно скромным, обставленным в пуританском духе — белая штукатурка, черное дерево, хромированная сталь; разве что зеркало в волнистой раме из розового пластика выбивалось из общего сдержанного стиля. Но Лань Сичень не особенно рассмотрел обстановку, потому что Янли, растрепанная, в простом бежевом платье, вцепилась в него и уткнулась лицом в грудь, а он не нашел ничего уместнее, чем поцеловать ее в макушку. — Почему ты меня не предупредил, что придешь? И мама не сказала… — прошептала она. — Я бы нарядилась, накрасилась… — Ну зачем? — он погладил ее по спине. — Я помню тебя такой. Я знаю тебя такой. Ты совсем не изменилась, правда. — Неправда! — Правда, — прошептал он. — Братец Лань, ты пришел… — она вздохнула. — Ты пришел… и… я не понимаю, как себя вести, раз мы помолвлены. Я была помолвлена, но все было иначе. Не с любимым, не с ТОБОЙ… милый, мы ведь можем не ждать свадьбы, если хочешь. — Что? — он не был уверен в том, что понял, что она имеет в виду. Янли подняла голову. Когда у нее так сверкали глаза, когда так алели губы и горели щеки, она была почти красива. — Мы все равно теперь вместе, какая разница? — Да о чем ты? — Я о сексе. — А, — он смутился и еще больше смутился от собственного смущения. — Я хочу сделать все так, как должно быть. Мы ждали этого всю жизнь, разве не подождем еще немного? — Ты такой ужасный консерватор, — она прижалась к нему еще плотнее, и в этот день, конечно, ничего не было. Они просто лежали рядом на кровати, она мечтательно водила кончиками пальцев по его острому плечу, говорила об их будущей счастливой жизни, гладила по впалой щеке, называла какими-то дурацкими нежными прозвищами, а он думал, что у него достаточно времени, чтобы настроиться и собраться с силами. Это же не какая-то посторонняя женщина! Он все сможет. Так нужно. Это — правильный путь. «Так, как должно быть». Накануне этой встречи, когда Янли ворвалась в номер к матери с криками «мама, мама, он согласен!», генерал Юй внутреннее взмолилась всем запрещенным в КНР богам, вспомнила от стресса половину Корана, перемешанные строки из Рамаяны и какую-то случайную главу из Пятикнижия, взяла себя в руки и очень спокойно, очень вкрадчиво спросила: — Милая, а ты уверена, что он гетеросексуален? Тебе не кажется, что этот брак… — Ты думаешь, на мне можно жениться только для прикрытия, да? — вскинулась Янли, которую материнский вопрос в момент ее торжествующей эйфории задел так, как не задевает прошедшая навылет пуля. — Из-за чего? Из-за того, что я… была замужем? Из-за того, что я убила мужа? Или из-за того, что меня настоящую никто не может полюбить? Если ты меня не любишь, это не значит… — Забудь, — Паучиха махнула рукой, на чем разговор и кончился. Но она же попыталась, правда?

***

Ордос Теперь Янли смотрела на себя в зеркало и пыталась найти хоть какой-то след той девочки, которая наряжалась в рюши и оборки, чтобы понравиться своему любимому, а он смотрел поверх неё, в сторону, куда угодно, и она неверно понимала это как смущение. Гребаная ошибка интерпретации! Она оставила себе платье из юношеских времен, выбросить не смогла, она даже стирать его когда-то не хотела — в нем братец Лань обнимал её после концерта. За прошедшие годы у неё изменилась фигура. Не сказать, что в худшую сторону… просто изменилась — вытачки не совпадали с линиями тела. Но, впрочем, она никогда не ловила на себе заинтересованных мужских взглядов. Или не замечала их. Скрывая неудачную посадку, Янли надела поверх платья светлый пиджак от брючного костюма. Брюки она накануне неудачно залила дешевым алкогольным напитком с лютым малиновым ароматизатором, и непонятно, что было хуже — невыводимое пятно или жуткий химический запах. Платье абсолютно противоречило её нынешней стрижке и не особенно сочеталось с кроссовками. Янли было некому здесь нравиться и незачем. Ей просто хотелось почувствовать себя кем-то вроде женщины не только физиологически. До элегантности Паучихи она не дорастет даже тогда, когда её будут одевать работники похоронного бюро. — Мам, я некрасивая? Только честно. — Что ещё выдумаешь? Сколько ей было лет тогда? Пять? Пятнадцать? Когда она это поняла о себе? Гробовщик принес посмотреть проект «Пристани Лотосов 2.0», нового комплекса, соединяющего в себе функции архива, бизнес-центра и военной базы. В Ордосе уйма места, строить и строить… Жуткий монстр из стекла и бетона, как любит Паучиха. Из пуленепробиваемого стекла и сверхпрочного бетона. Пятнадцать этажей под землю. Здесь можно будет пережить ядерную зиму и все прочие постапокалиптические времена года. — Чего ты бумажки таскаешь? Это не твоя работа. — Ну, — пироман погладил папку с распечатками проектной документации. — Я вообще-то поговорить… — Говори. — Ну чего вы так расстраиваетесь, Ваше Высочество, это ж… случается. — Скажи мне, а почему это я должна расстроиться? — она посмотрела на него испепеляющее. Гробовщик что-то буркнул. Янли донесли о том, что Полынский трахнул Богиню Цветов, пожалуй, ещё до того, как он кончил той на грудь. Сам факт её не задел. В конце концов, таков был Ян по своей природе — безоговорочно отдавался её брату, как только к «Зелени» примкнула Слепышка, закрутил интрижку с ней, несмотря на ощутимую разницу в возрасте, достоверно приставал к Луне. Как и многие мужчины, он умел разделять секс и влюблённость, не испытывая по этому поводу никаких угрызений совести. Янли, как и многие женщины, не умела. — Я не понимаю, что ли? — проворчал киллер, ее правая рука и не только. — Думаю, нет. — Слушайте, ну… ладно, раз так… Богине Цветов ничего не будет? — Богиня Цветов не нарушала приказа. — Да я про другое… — Богиня Цветов взрослая женщина и вольна распоряжаться своим телом по собственному усмотрению, если нет иной задачи, — отчеканила Ллос. — А не было? — Не было. А вот совпадение этих событий — то, что Полынский не доложил о голодовке Лань Сиченя ещё в самом начале, то, что он переспал с Богиней Цветов и то, что сам бывший муж Ллос рисковал здоровьем ради того, чтобы его парню передали бессмысленное «все нормально», ранило её сильно и необъяснимо. Ради нее КОЕ-КТО даже не потрудился держать член в штанах зачёркнуто выполнить простейший приказ. А бывший муж… Она провела рядом с Лань Сиченем годы жизни, он был первым, кого она целовала, единственным, кого она любила, и он ограничился только парой вопросов и беспомощным скандалом, когда речь зашла о её судьбе. Ради гуаньшаненка, которому ничто не угрожало, он устроил опасное — с его-то здоровьем — представление. Любовь, черт возьми. — …или вы из-за бывшего так? — догадался Вэнь Чжулю. — Ну уж он-то этого точно не стоит. — Демократичный стиль управления не означает, что можно лезть в мою личную жизнь, ясно? — одернула его Ллос. Распустились совсем. — Я китайский плоховато знаю, — дипломатично выкрутился Гробовщик. — А для кого вы так принарядились? — Для себя. — Эх, а я думал… — Не могу выбросить это платье, — зачем-то пояснила Ллос. — Оно на мне и сидит-то теперь дерьмово. — Ну, я б не сказал… — Гробовщик оценивающе посмотрел на нее, явно нарываясь на мордобой. — Я не настроена обсуждать платья с убийцей-пироманом, товарищ Вэнь. — Ну я могу, я ж с сестрой рос. Вам бы слегка его ушить и ещё носить можно. — Куда, в Африку? — И правда… Ей хотелось вернуться в то чёртово лето, последнее лето детства, когда, наивности образчик, она хлопала накрашенными ресницами и тянула «братец Лань, купи мне пирожное». И он покупал. Тогда у нее была хотя бы иллюзия. Глупая, смешная, утешительная иллюзия. Интересно, думала Ллос, всегда ли ему было на неё плевать? Когда он переводил стихи для неё, когда он дарил ей книги, когда целовал под цветущими деревьями, когда сделал ещё неумелую подвеску в форме сердечка (в ответ на печенье той же формы) и когда утешал в несостоявшуюся брачную ночь … Ему просто по укоренившейся привычке хотелось быть хорошим, правильным мальчиком или он и вправду хоть немного… Вопрос состоял не в этом. Вопрос состоял в другом. Когда доложили про семидневную голодовку, больше всего на свете Янли хотелось собственноручно пристрелить каждого человека, который об этом молчал всю неделю. А ей должно быть плевать. Что ему сделается, идиоту? Она ввязалась в организацию воспитательных мер с подачи генерала Юй, чтобы доказать, насколько ей плевать. Тоже. Тоже. Как и ему. Единственная взаимность в отношениях с Лань Сиченем, которой можно было добиться. — Офицер Л… уф, простите, консультант Ван, — в ее кабинет постучался один из местных в черной униформе с нашивками в виде молний. — С вами… прошу меня простить, но с вами пытается связаться ваш муж. — Кто? — хором переспросили Ллос и Вэнь Чжулю. — Ваш вдовец… — растерянно поправил себя бедняга в черном. — Вдовец, — многозначительно повторил Гробовщик и посмотрел на Янли с непередаваемым выражением лица.