Пластиковые пионы

***

Резиденция Юй в Нанкине, шесть лет назад — Чендлер, ты родился на год позже меня, — Янли, закинув ноги на спинку дивана, смотрела на него снизу вверх. — А сколько ты проживешь после моей смерти? — Дура, — от неожиданности выпалил он. — Ты пьяная или накуренная? — Ну что ты сразу, — обиделась она. — Хотя вчера пила, да. А-Сянь приезжал. Чендлер тоже обиделся, причем раньше, чем она договорила. Это что за дела? Их брат в кои-то веки явился на родину… и эта стерва ни слова не проронила? Конечно, в ссоре они были давно, причем не в одной, а сразу в нескольких. Чендлер считал Вэй Усяня предателем в целом и в частности — из-за его перформансов с разбитыми вазами династии Мин, из-за его оппозиционных заявлений в интервью, из-за того, что он покрыл позором приемную семью. И — из-за того, что после расставания Янли и Лань Сиченя поддержал друга (когда это они стали друзьями?!), а не сестру. В то время Чендлер уже с методичностью психопата начал претворять в жизнь план свергнуть Паучью Принцессу, но — как лидера Красных пауков. Он все еще надеялся сохранить мир в семье. Потому-то Вэй Усянь и казался ему подлым перебежчиком. Однако же какого хрена… — Какого хрена ты мне не сказала? — Ну, может, не стоило орать, что ты ему больше не брат и видеть его не хочешь? — Я думал, вы после… после того, как он встал на сторону… — Ты думаешь, мне стоило прервать с ним общение только потому, что он проявил гейскую солидарность с моим мужем? — Янли закинула руки за голову и потянулась. — Вообще-то и А-Сянь может быть полезен. Правда, изо всех сил отказывается быть полезным. Он вхож в очень интересные компании. Оч-чень интересные… Но надо ведь ломаться, блин. — Ты вербовала Вэй Усяня? — Чендлер не верил своим ушам. Он временами совершенно не понимал сестру. Черт возьми, он же их брат. Каким бы идиотом и отщепенцем он ни был — он… он ИХ БРАТ. Нельзя делать такое… СО СВОИМИ. — Я поговорила с ним о жизни. Мы не совпали во мнениях. Но ты не ответил на мой вопрос, А-Чэн. — Через шесть минут, — буркнул он. — Почему через шесть? — Я читал, что смерть после остановки сердца наступает в течение шести минут. Она мягко улыбнулась и больше ничего не сказала. — Пельменей пожарить? — спросил Чендлер для поддержания разговора. — Почему ты задаешь такие тупые вопросы? — А ты почему задаешь такие тупые вопросы? Она рассмеялась, и вместе с тем спало странное напряжение, охватившее их обоих. Впоследствии — впрочем, и до этого разговора — он много думал о том, МОГ БЫ ОН убить ее. Но это означало убить себя, потому что он не мыслил мира, где ее нет, с первых же дней жизни, он не мыслил мира без нее еще до того, как вообще начал мыслить, и до того, как явления этого мира обрели четкие границы, названия и свойства. Для младенца обычно такое вселенское значение обретает мать, но Паучиха с самого начала относилась к нему как к вспомогательному элементу, а не НАСТОЯЩЕМУ ребенку, тогда как Янли была его Вергилием в аду взросления. Шесть минут, сердце мое, шесть минут. Путь в Ордос занял три часа, тридцать раз по шесть минут, аэропорт Эджен-Хоро принял частный рейс на посадку без единого возражения, и Чендлер все это время думал, что к желанию разнести ей череп подмешано желание положить голову ей на колени. …есть ли мир, в котором они могли бы остаться втроем, как в юности, под темно-зелеными листьями пальм в кадках, над томиком Гао Синцзяня, пока младшие братья заняты своими акварельно-фортепианными упражнениями? Только они втроем. В мире, где ни Ирана, ни разлук, ни клиники неврозов, ни прикосновений и поцелуев нелюбимых, ни выстрелов, ни пощечин, ни слез — ничего с ними не случилось. В мире, где, наверное, ради всеобщего блага принесена была лишь одна кровавая жертва: проклятый младший гуаньшаненок. Как, в сущности, нелепо и странно, что, всеми силами препятствуя его устранению, Янли спасла жизнь тому, что украл их братца Ланя, и сделала это дважды. Какая разница, думал Чендлер, твой он или мой, если он НАШ. И какая разница, ты его лишилась или я, если эти длинные пальцы прижимает к губам чужак.

***

Ордос — Вы будете с ним говорить? — спросил Гробовщик, потому что в кабинете повисла напряженная тишина. Мужчина в форме переминался с ноги на ногу. Янли кусала губы. Накануне мать прислала ей подарок — часы Chopard из последней ювелирной коллекции с запиской «не позорь меня на всю Африку». Бессмысленно, издевательски дорогая штуковина — усыпанный изумрудами и бриллиантами циферблат, обвитый веточкой с изумрудными же листочками. Почему-то по особому заказу белое золото было заменено на сверхпрочный титановый сплав, но, на взгляд Янли, существенно дешевле часы не стали. Еще и неудобные — торчит острый листок, цепляется за рукав. Она собиралась продать дурацкую побрякушку и использовать деньги для лечения или компенсаций своим людям. В конце концов, работать им предстоит не в Чикаго и не в Благовещенске, да и Банги — не Тегеран, где она была гламурной женушкой богатенького иностранца и ходила под охраной по музеям и книжным магазинам, выученными движениями поправляя шарф на обесцвеченных волосах. Она думала об этих часах как вещи, которая предназначается не ей, вещи, для которой она никогда не будет ПОДХОДЯЩЕЙ. А братец Лань был человеком, для которого она не могла стать подходящей. — Мам, он хоть спрашивал обо мне? — беспомощно обращалась она к Паучихе, дышавшей духами, туманами и властью через экран. — Да! — уверенно отвечала Паучиха. — Устроил мне скандал и митинг, угрожал писать в ООН и в спортлото. Звучало крайне неубедительно. Но Чендлер вернулся из Москвы в Нанкин и в курсе событий, и у Чендлера съехала крыша. Он всегда был таким простым, предсказуемым, глупым мальчиком, но его портит власть. Особенно если эта власть — над Лань Сиченем. Очень сложно не испортиться, когда у тебя в руках — власть над Лань Сиченем. Есть в нем нечто темное и ядовитое, пробуждающее в людях худшие стороны; и не поймешь — в уязвимости ли дело, в его вечно потерянном виде, во взгляде, мать его, да хоть в составе крови! И ведь Лань Сичень не Кольцо Всевластья, не золото нибелунгов, проку от него никакого — так, полюбоваться, почувствовать себя сильным, поиграть в папочку, а вот мороки не оберешься. Янли, подумав это, и сама себе не поверила, и в глубине души воспротивилась до навернувшихся на глаза слез — как это никакого проку, как это — только полюбоваться, а его холодные руки, умеющие обнимать так бережно и заботливо, а его голос, способный успокоить все тревоги, а его умные рассуждения, а его талант? Однако ей иногда казалось, что, если достаточно часто повторять, что он ничего не стоит, постепенно все пройдет, как проходит детское желание вырасти и непременно купить во-о-о-он ту игрушку в красивой упаковке. Когда тебе тридцать пять, то вожделенное оказывается кучей уродливого пластика в аляповатой картонке. Но что делать ей сейчас? Как бы то ни было, она не подневольная актриса этого театра, а помощница режиссера. За свои поступки нужно отвечать. Или хотя бы ответить бывшему мужу.

***

Лань Сичень: Привет, я… Цзян Янли (Ллос): Говори быстрее. ЛС: Я рад тебя слышать. ЦЯ: Врёшь. И ты не для этого со мной связался. ЛС: Я… да. Я хочу сказать, что твой брат едет в Ордос. Летит, наверное. И что я… я правда собирался уехать домой, но меня отсюда не выпускают. Опять. Я понимаю, что были причины… для обыска… я не имею никаких претензий… но теперь это личная прихоть Чендлера, и я не знаю, что ему в голову взбрело. ЦЯ: Ты с ним трахался? ЛС: Нет, ты что?! Черт, кто вообще пустил этот нелепый слух? Почему все меня об этом спрашивают? ЦЯ: Ну, кто пустил, я догадываюсь, но догадываюсь, что это не совсем слух. ЛС: Совсем! Янли, я… понимаю, что между нами все сложно, но… ЦЯ: Но ты дебил, который поперся в логово Паука вместо того, чтобы мирно отсасывать своему мальчику и горя не знать. ЛС: Блин, ты умерла, почему ты до сих пор такая хамка? ЦЯ: Ты что, новелл не читаешь? При перерождении сохраняются основные качества личности. Я в курсе, что ты говорил на допросах, если это можно считать допросами. Теперь скажи мне правду. ЛС: Что сказать? ЦЯ: У тебя второй сотряс был, что ли? Что происходит между тобой и моим братом, твою мать! Я же должна быть готова. ЛС: Ничего. Я приехал просто… развеяться. Янли, мне кажется, это не… ЦЯ: По ветру, блядь, развеяться! Ты живешь с ним черт знает сколько, вы спите в одной постели, он читает тебе на ночь и готовит завтраки, вы завели собаку, ездили гулять на гору Мэйхуа и танцевали на виду у охраны, а еще он снял ресторан, чтобы побыть с тобой наедине. Как это называется, дорогой? ЛС: Дружба? ЦЯ: Это называется «дружбой», если ты не хочешь, чтобы цензура зарубила кинопроект. ЛС: Но это так! Флеш со мной был очень добр и терпелив. Я понимаю, что у него самого тяжелый период, покушение, обыск, но, боюсь, это имеет плохие последствия для его психики и… ЦЯ: А представь, что, пока ты валяешься на диване в доме моего детства, твоему Яо кто-то готовит завтрак… ЛС: У него нет кухни. ЦЯ: Не вопрос, сменим локацию, он готовит кому-то завтрак на чужой кухне. Кто-то читает ему на ночь… м-м-м-м… описание новой коллекции Синди Чао… я хрен знает, кто это, наугад сказала… лежа с ним в одной постели. В которой, кажется, вы вытворяли очень интересные вещи… на ярко-оранжевых простынях. Представь эти простыни, представь, что место, которое ты почему-то считаешь своим, занято другим или другой — помнится, он широких взглядов. И аппетит у него зверский, и мы не про лапшичку в час ночи. Кстати, о лапшичке! Представь, что кто-то так богат и успешен, что может забронировать на вечер все столики в лучшем ресторане Чикаго — черт его знает, какие у них там рестораны, но главное — этот лучший ресторан в Чикаго будет только для них двоих. С лучшей в мире лапшичкой, которой угощаешь его не ты! А, а еще танцы! Чья-то рука на его плече… чья-то рука на его тонкой талии… что ты там кряхтишь? ЛС: (неразборчиво) ЦЯ: Ну? ЛС: (еще более неразборчиво) ЦЯ: Я не слышу тебя. ЛС: Янли, это другое. Ты… ты описываешь какие-то… какие-то сцены из любовного романа! ЦЯ: Я описываю то, что достоверно происходило между тобой и моим братом. ЛС: Это другое!!! ЦЯ: Я была твоей женой. И ты со мной не танцевал… и не читал мне сказок на ночь. Очнись, дурак, ты влип по уши. Ты пудрил мне мозги, но с моим братом ты провернул кое-что похуже. Так что тебя теперь удивляет, придурок? Что он в истерике оттого, что кто-то мог тебя обидеть? ЛС: Нет, слушай, это… это… ЦЯ: Это целиком и полностью последствия твоих решений. ЛС: Он ударил охранника. ЦЯ: А то, что он бил тебя, не проблема? ЛС: Ну, это… вышло случайно. Мне так кажется. Но я не хочу, чтобы из-за меня… каких-то моих поступков… страдали другие люди. Он очень грубо обошелся с ребятами, которые пустили господина Сюэ и его людей. Но ведь я не пострадал! Все были ко мне очень добры. Богиня Цветов, кажется, так её зовут, очень мило пыталась меня кормить. Я ел, мне понравилось. И господин Сюэ очень… неравнодушный человек. Мы даже немного подружились. ЦЯ: Ой, что ты лепишь, слушать противно. ЛС: Это правда! И они делали… все делали то, что приказано, а значит, ответственность лежит не на них, а на тех, кто отдавал приказ! ЦЯ: А, вот как ты заговорил! А мне ты говорил иначе! На ком лежит ответственность — на руке, что сжимает меч, или на том, кто этот меч сковал? ЛС: Ну… я не сталкивался с этим так… близко! Моя теория была хороша только в теории, на практике мне вообще все не нравится! Янли, мне жаль этих людей, я сам заварил эту кашу, а они… ЦЯ: Ничего с ними не случится. ЛС: Янли, да… надо же сказать… этот охранник… он… просил передать тебе, что… чтобы ты вспомнила, с кем провела весну девяносто четвертого. ЦЯ: Весну… это тот год, когда твоя мама… черт! Это… это… как же его звали, Тыква? ЛС: Вы Тыква? Репа? Он Репа! ЦЯ: Репа! Репа служит в «лотосах»?! Это какое-то безумие. А, мат-т-т-ть… и этот ублюдок его даже не вспомнил… ЛС: Он говорит, если они меня отпустят, им конец. ЦЯ: Они тебя не отпустят. ЛС: Даже если ты прикажешь? ЦЯ: Да. Если ты хочешь их безопасности… если хочешь, чтобы они не пострадали из-за лояльности «Цзыдянь», я могу утрясти это. У «Цзыдянь» все-таки жуткая репутация, нам даже бряцать оружием не нужно, чтобы в Китае все ходили на цыпочках при одном упоминании о нас. Мне прямо нравится. Но если они еще и нарушат его прямой приказ, я не могу отвечать за последствия. ЛС: Тогда что мне делать? ЦЯ: Ты… ты смеешься? Ты хочешь, чтобы я вытащила тебя из бункера, куда тебя засунул влюбленный в тебя мужик? ЛС: Я не думаю, что он в меня влюблен, я думаю, что он… что ему одиноко и… и я единственный человек, которому он может доверять, потому что я не связан ни с какими разведками и все такое… ЦЯ: Ты связан с сыном Цзинь Гуаньшаня и тремя политическими активистами в США. Они, конечно, клоуны те еще, но кто захочет придраться — вытащит это. ЛС: Я связан?! Прекрати везде упоминать отца Яо, это вообще «отцом» не называется, но какие еще активисты?! ЦЯ: Братец Лань, какой у тебя коэффициент интеллекта? ЛС: Я не помню. ЦЯ: Ноль! Ноль, сука! ЛС: Ноля не бывает, там нижнее значение, кажется, шестьдесят. ЦЯ: Передай Репе, чтоб жаловался мне напрямую, если что. Я буду на связи. Если будет плохо, мы попробуем перевести их в Сишань или в Ордос. Есть еще в Шанхае место… и пусть со мной свяжется завтра или послезавтра, если все выживут, я хочу с ним поговорить. Но ты… ЛС: Да, но вот я… ЦЯ: Нет, серьезно? Ты рассчитываешь на то, что я буду спасать тебя от ополоумевшего Чендлера? А что ты для меня сделал? Я когда-то спасла твоего парня, между прочим. Я любила тебя. Я была с тобой рядом, когда тебе было одиноко и плохо. А ты что для меня сделал? ЛС: Я… ЦЯ: Я жду. Ты даже не поинтересовался, жива ли я. ЛС: Я интересовался! ЦЯ: Я не заметила. ЛС: Вообще-то ты меня похитила и использовала как заложника. ЦЯ: Вообще-то ты меня обманул. ЛС: Справедливо. ЦЯ: На что ты рассчитывал? ЛС: Я… ЦЯ: Я собираюсь в Африку. Сначала в Эфиопию, потом в Центральноафриканскую Республику. И есть еще одно место. Ну, ПОКА его нет, просто собирается… появиться. ЛС: Зачем? В ЦАР гражданская война. ЦЯ: В том-то и вся соль, зайка. Если меня убьют, ты будешь плакать? Тебе будет больно? ЛС: Черт бы тебя побрал, Янли, почему мы об этом… ЦЯ: Тут есть только два варианта ответа. ЛС: Мне будет больно. Да, мне будет больно. Ты… ты думаешь, ты для меня больше не… ЦЯ: Очень. Нахер. Хорошо. (разрыв связи)

***

— Я правда вот это все сказала, да? — растерянно спросила Янли у Гробовщика, который молчал уже даже не напряженно, а так, что его молчание превратилось в галактическую черную дыру, поглощавшую все звуки в радиусе ста метров. — Ну, — с осторожной неопределенностью подтвердил Гробовщик. — Жесть. Пироман подошел к ней поближе. Вид у него был отвратительно сочувственный. — Вы собираетесь что-то предпринять? — У него будет три часа на то, чтобы собраться и свалить, после моей встречи с Чендлером. Он успеет. Если что, устроим какую-нибудь небольшую диверсию, — Янли закрыла глаза. — Да пошло бы оно все. Скажи людям, чтоб готовились. Разговаривать будем в холле архива, там колонны и балкон, места много. Обожаю этот коммунистический классицизм… или как его? Очень удобно организовывать засаду. Трех-четырех девчонок с винтовками снаряди мне. Гребаный девяносто четвертый год. Сбившееся от долгого бега дыхание, ободранные коленки, растрепанные волосы, особенно душная пыль, особенно яркое солнце, какая-то уличная еда, дешевая, очень вкусная, которой никогда не готовили дома. Кажется, Чендлеру она полюбилась больше, чем ей, но почему-то и неспелое яблоко казалось вкуснее любых ресторанных блюд. Это было то чувство, когда выходишь на улицу впервые после долгой болезни, когда улыбаешься впервые после долгого плача, но она даже лица несчастного Репы не могла вспомнить. Потому что каждое яблоко, каждая липкая конфета, каждая грубоватая детская шутка, каждая новая игра, каждый пластырь на каждой ссадине предназначались тому, кого рядом не было, и с кем случилось что-то настолько страшное, что невозможно сравнить с пережитой детишками Цзян героической смертью отца. Янли помнила весну девяносто четвертого, но так помнят укус собаки и впредь обходят даже вальяжных мохнатых громадин, добродушно настроенных ко всему человечеству. Только это мало что могло изменить — лишь судьба охранников стала ей немного важнее. Она и вправду рассчитывала отбросить их в сторону, как случайных свидетелей взрыва отбрасывает волной — плевать на переломы и осколочные ранения. Теперь не получится. — Госпожа Ллос, что нам делать с Полынью? Он приехал вместе с группой, запросил психиатрическую экспертизу и настаивает на конфиденциальном разговоре с вами. Я понимаю, что он дурак, но вообще-то он бы нам пригодился на переговорах с русскими по африканской программе. Помню я тех мужиков… Ну, у меня на роже написано «не забуду родной Талибан», как-то не вызывает доверия, вы вообще женщина, а у него, знаете, лицо такое, располагающее. С ним сразу хочется того. Дерябнуть. — Дерябнуть, — задумчиво повторила она. — Ага. Похоже, сегодня все мужчины в биографии Ллос решили свести ее с ума в самом неромантичном значении слова.