Пластиковые пионы

Чикаго, аэропорт О’Хара — Я тебе должен по гроб жизни, Цинь, — Яо поудобнее перехватил чемодан. — Я бы без тебя с ума сошел. Возле аэропорта сновали люди, гудели автомобили, слышался собачий лай, и его фраза утонула в шуме. — Нормально все, — она махнула рукой. — Я просто часто куда-то езжу и летаю. И везде надо прилично выглядеть. Ну и… на съемках тоже приходится. Начнешь кататься в заграничные командировки чаще — тоже освоишься. За полтора часа до того, как они приехали в аэропорт О’Хара, Яо лежал навзничь на кровати среди разбросанных вещей и объяснял ей по телефону, что он не знает, куда летит, не знает, надолго ли, не взял обратный билет, а там неизвестно, какая погода, то есть известно, но она там ДРУГАЯ, все непонятно, все сложно и все невыносимо, а у него нет подходящего пиджака. Еще и БЕЗ МАМЫ. И точно ли его зовут так же, как в паспорте? — Ты где живешь? — сухо спросила Сусанна и присвистнула, услышав адрес. — Ты Илон Маск, что ли? Там же аренда страшная, бешеный лис. — Там сыро и нет звукоизоляции, мне дали скидку, потому что никто не хочет жить в шедевре, — простонал Яо. — Ты меня не слушаешь! — Я к тебе еду. В считанные секунды Су окинула придирчивым взором хаос в маленькой квартире Яо и выхватила оттуда, из недр хаоса, будто бы наугад, несколько рубашек, легкий пиджак, две пары брюк и те самые шорты, которые Мэн Ши заклеймила позором. Первоначальный набор вещей подвергся некоторым изменениям и дополнениям, когда Яо, вдохновленный ее решимостью, пришел в себя, сконцентрировался и превратился из лужи страданий в себя самого, энергичного, дерзкого и вообще — чистейшее олицетворение молодого поколения американских бизнесменов. Они даже немного поспорили, потому что Цинь выступала за минимум вещей и рациональность, а Яо хотелось принарядиться, и плевать, что ВСЕ вещи в его гардеробе были подобраны со вкусом, и между «нарядным» пиджаком и «просто» пиджаком не было никакой разницы, очевидной тем, с кем ему предстояло работать в Китае. Те, с кем ему в Китае предстояло сражаться, плевать хотели на разницу, а Лань Сичень, если удастся его отвоевать у этих злодеев… если между ними все по-прежнему — Лань Сичень заинтересуется его пиджаком только для того, чтобы поскорее снять. Но он-то, он-то знал, что сногсшибательно хорош в белом! — А это что за замызганная тряпка? — возмутилась Су, отбирая у Яо поношенную футболку, но он посмотрел на нее ТАК, что она все поняла. — Ой, извращенцы, — рассмеялась она. — Черт, тебя все-таки кто-то приручил, лисенок! И ведь все по канону — принц, не меньше. — По какому ка… — начал было Яо, нежно складывая футболку Лань Сиченя в чемодан, и вдруг понял. — Черт бы тебя побрал! Я ненавижу Экзюпери. Он же был подлецом и обижал Консуэло, ты мне зачем цитируешь сексиста? Ты ли это, Цинь? Где твои высокие стандарты? — А где я тебе возьму НОРМАЛЬНЫХ популярных писателей? Лучше не позволяй никаким змеям и розам стоять у тебя на пути. — И удавам со слонами тоже, — пообещал Яо.

***

Шанхай Когда Мэн Яо добрался до отеля в Шанхае, хотелось ему только одного: не умереть прямо в наводненном людьми холле, потому что, как оказалось, в том же отеле проходил какой-то бизнес-тренинг. Стояла страшная духота. Он мельком видел себя в зеркале — зеркал в холле имелось предостаточно, но он был в настроении их избегать — и испытывал неудержимое желание облепиться патчами с ног до головы. Вообще стоило бы облепиться душем, медитацией, крепким сном, утренней зарядкой и хорошим плотным завтраком — вот тогда он будет готов к любой битве. Резкий желтый свет придавал всем лицам оттенок болезненности, углубляя синеву под глазами, затемняя отросшую щетину, прочерчивая глубже заломы на помятой одежде и, наоборот, подсвечивая блеск на коже, так что в толпе взволнованных предстоящим событием мужчин Яо выглядел очень даже неплохо. Но он плохо себя чувствовал, а оттого привычную свою уверенность сохранял с большим усилием. Сначала он стоял в очереди к стойке регистрации, потом он сидел в очереди к стойке регистрации на своем чемодане и ел купленную по пути в отель шоколадку в надежде восстановить силы, потом он хотел ЛЕЧЬ в очереди к стойке регистрации, но к нему подошла очаровательная — впрочем, все они здесь были эталонно очаровательными, настолько, что у Яо свело челюсть от искусственности улыбки и манер — девушка в форме хостес. И спросила, не он ли господин Мэн. — Я, — устало кивнул Яо, показывая ей документы. Девушка улыбнулась еще шире и неестественнее. — На ваше имя забронирован номер люкс. Оплата целиком на принимающей стороне. На две недели, однако ваши дальнейшие расходы тоже будут полностью компенсированы. Все, включая питание, уходовые процедуры и спортзал. Мы зарегистрируем вас в особом порядке. Яо слишком устал для того, чтобы удивляться или возмущаться, но ему почему-то стало противно. Его что, хотят подкупить? Но зачем? Что это за пошлые реверансы? Ждут, что он поведется на щедрое предложение, а в номере окажется пропитанное мышьяком или «новичком» одеяло, для пущей «люксовости» усыпанное лепестками роз? На самом деле его устроило бы и такое одеяло. Его устроило бы любое одеяло! — Благодарю, но я бронировал стандарт и буду в нем жить, — резко сказал он. — И на еду как-нибудь найду деньги. Она ничуть не смутилась и сосредоточенно кивнула. — Да, нам сказали, что вы, вероятнее всего, откажетесь. Тогда позвольте принимающей стороне оплатить хотя бы номер. — Какого… ох, простите, простите, мне не стоит быть таким грубым. Простите. Я могу узнать, что за «принимающая сторона» и почему она так ко мне благосклонна? — К сожалению, мы не можем распространять эту информацию, — ответила девушка профессионально-вежливым тоном. — Фамилия этой стороны — Лань? — без особой уверенности уточнил он. В конце концов, там есть еще многочисленные родственники из разведки. Вряд ли генерал Лань настолько богат, чтобы разбрасываться финансами направо и налево — он, как-никак, поддерживал деньгами племянников. — Мы не можем распространять эту информацию, — повторила она. — Однако нас просили передать, что это… в качестве извинения за причиненные вам неудобства. Я провожу вас к стойке для VIP-клиентов. Нам нужно будет подготовить номер, если вы настаиваете на том, который бронировали сами. «Точно — одеяло мышьяком пропитывать будут», — мрачно подумал Яо и поплелся вслед за хостес, потому что сил устраивать скандал у него не было. И ему казалось неплохой идеей заставить «принимающую сторону» оплачивать комнатушку хуже, чем у помешанных на чужих историях успеха участников бизнес-тренинга с маниакально горящими глазами и книжками какого-нибудь Тони Робинса в рюкзаках. «Хотите поиграть? Воля ваша, господа. А правила — мои». Кровать в номере была застелена свежими оранжевыми простынями, и Яо стало на секунду жутко, но он убедил себя в том, что это совпадение. Но когда он, вымывшись и переодевшись, заказал еду в номер, перекусил основательно и свернулся клубочком на этих простынях немного подремать, потому что глаза у него слипались, а затылок ныл, рыжие отсветы на белой коже Лань Сиченя вспомнились ему с такой остротой и ясностью, что провалился в сон он с подступающими слезами.

***

Резиденция Лань в Шанхае — Как странно, — генерал Лань опрокинул третью рюмку коньяка и закончил на этом; меру нужно знать во всем. — Как странно, что я тебя все чаще вспоминаю и все чаще чувствую твое присутствие. Года два, пожалуй… Но теперь все иначе. Как в первые дни, когда мне все хотелось сказать — госпожа Лань, утешьте ребенка, госпожа Лань, Ванцзи плачет, что ж вы за мать-то такая, что не можете оторваться от фортепиано, когда дети в слезах и соплях… а ты уже лежала в морге, ну как — ты… Что внутри, то и снаружи, покореженный остов. Холодно там было, Джеки? Ты же вечно мерзла. Старший у тебя такая же орхидея, как девчонка, честное слово. Но я тебя слышал… Как в первые дни, когда всюду были эти твои камни, эти его камни, и Сичень их все собирал… он-то понял, а младший?.. Я так и не знаю, что он себе напридумывал, когда ты ушла, а потом все орали и плакали. Я все раздал, выбросил, не помню… не хотел, чтобы он спал в обнимку с твоими платьями и серьгами, зажатыми в горсти. Чем скорее смирится, тем лучше, вот что я думал. Но ты-то никуда не делась. Знаешь, теперь я вижу тебя так же четко, словно в первые дни, когда я смотрел, как ты наклоняешься над ними ночью, как ты шепчешь им что-то перед сном, бывала же ты с ними нежна иногда. Мог бы включить свет, спугнуть, но детям нужна мать. Помню, ты ходила в голубом, но в последние дни в белом, в первые дни… ты ходила в белом. Потом я перестал тебя слышать. И музыку, и шаги. Сюда вернулись паучата, маленькие демоны, а за детским смехом не разобрать, что ты там играешь. Видела, да? Видела… И в этой гребаной книге было не разобрать, что за музыкой ты жила. Почему я не выкинул ее на помойку, как твои вещи? Почему передал издателям, как ОН хотел? Почему я ее не сжег, как он сжег твой дневник, кроме пары-тройки страниц, где ты почти ничего не пишешь о нем… Вот она — справедливость. Пусть бы умер вместе с тобой, в забвении, в нищете! Но он сам все описал. Если ты ЖИЛА, то эта книга… свидетельство совершенного преступления. А я кто? Подельник, Джеки? Не для того ли он тебя погубил, чтобы это написать, Джеки? Или из зависти… Он же не умеет придумывать. Он неспособен ничего создать. Он умеет только лгать и переворачивать все с ног на голову. Потому-то он им не отец. Его семя, наша порода, только он им, черт возьми, не отец! Все, что в них есть — все твое, потому-то такие, как ты, насовсем не умирают. Нет, Джеки, нет, такие, как ты, насовсем не умирают… Такие, как ты, сидят на каком-нибудь захламленном чердаке, пока вас не вытащат наружу, не стряхнут с вас пыль и не сунут жадным до зрелищ ротозеям, мол, смотрите, забытая великая женщина, гений, которого мы потеряли, а все мужики виноваты. А я что скажу? Мы и виноваты, Джеки. Мы и, мать твою, виноваты. Твой старший завел себе любовника, который вытащил тебя с чердака. Проходи, располагайся, играй свою музыку, Джеки. Тебя теперь слышит весь мир. Младший у тебя удался. Может быть, потому, что не я его воспитывал, а целая деревня… этих всяких психологов, педагогов, как это сейчас называется… арт-терапевтов… Какие дурные названия у этих новомодных профессий! Младший пишет музыку, как могла бы ты, Джеки, будь ты упрямым тридцатилетним мужиком. Младший удался назло, в нем столько силы, что ничем не перешибешь. Проросло, мы потому и не мешали, что не видели. А старшего я тебе, Джеки, испортил. Прости. Я всегда думал, что, раз он мужчина, он не влипнет так же, как и ты, в конце концов, женское тело само по себе клетка, вам по природе вашей приходится труднее. Но ведь он лезет в самую… в самое пекло, дурак, и ни словами, ни иными средствами его не переубедишь… Но, Джеки, я столько раз в нем ошибался, я так сильно в нем ошибался, как я хочу ошибиться снова! И, может быть, его хотя бы любят. Как я хочу увидеть, Джеки, что его хотя бы любят. Пообещай, что будешь здесь, чтобы удостовериться… когда приедет тот американский мальчик. Тебе теперь виднее. Генерал Лань закончил свою речь, прикрыл глаза. Вскоре ему предстояла сложная встреча, следовало быть сдержанным и спокойным. В раскрытое окно ворвался ветерок, майский, еще не такой удушливый, еще не такой пыльный, еще не пропитанный насквозь запахом раскаленного мегаполиса, метнулись по стене тени древесных ветвей, и оказалось, что никакой смутной фигуры в углу и не было — лишь игра света.