Пластиковые пионы

Ты разыграл свой дебют фигурою белой. Всё получил твой король за размен королевой, Вот он один на доске застыл обречённо, Что ж, ты прекрасно провёл этот эндшпиль за чёрных. Последнее Испытание — «Властелин Ничего»

Сквозь подошву бегового кроссовка это было невозможно почувствовать, но Чендлер бы поклялся, что ощущает бешеные толчки пульса под своей стопой. Для него не составит труда нажать чуть сильнее, еще чуть сильнее и — поставить точку в истории, начавшейся тридцать четыре года назад. Посмейся еще над его весом, идиотка, когда этим весом тебе перекрывают кислород. Как все будет? Залитое синевой лицо, кровавые глаза, хруст, хрип? Каково убивать самому ТАК БЛИЗКО? И тут — вполне по законам жанра — за его спиной раздался очень знакомый и очень спокойный голос: — Командир Цзян, я бы на вашем месте не делал резких движений. Уберите, пожалуйста, ногу с моей госпожи, если хотите живым вернуться в Нанкин. Мать его! Командиру Цзяну даже не нужно было оборачиваться, резко или не очень, чтобы понять, кто это. Правда, за спиной голос Сюэ Яна он обычно слышал, когда тот его трахал и капал воском на спину. Мое тело — храм, зажигай свечи, богомолец ты мой. Впрочем, умение узнавать своих людей даже по звуку шагов Чендлер развил за годы совместной работы, а не секса с подчиненными. — Серьёзно? Ты направляешь оружие на вышестоящего? — прошипел он, завороженно глядя на слезы, от напряжения и боли текущие из глаз Янли к вискам. — Нет. Я официально непригоден к военной службе. В лучшем случае… я простой охранник у больного старика, — голос Полынского дрогнул. — И направляю оружие на человека, который хочет убить мою любимую женщину. Мне срать, что между вами случилось, но вы тут точно злодей, и я вас застрелю. А потом меня убьют прямо здесь или казнят. И она все равно меня не полюбит. — Ты совсем поехал на почве спермотоксикоза, Полынский? Ай, блять!.. Ногу обожгло резкой болью, какая-то острая деталь на часах Янли пропорола трикотажную штанину и кожу, он отшатнулся назад и в какую-то секунду думал лишь о том, чтобы обезумевший Сюэ Ян от неожиданности не пальнул ему в череп, и он действительно пальнул, но промахнулся. Пуля отбила кусок барельефа, оставив без одного луча уродливое стилизованное солнце в верхнем углу. Янли, отдернув руку (с острого изумрудного листочка в титановой оправе капала кровь), резко откатилась в сторону, вскочила и подхватила с пола пистолет брата. Целилась она… в Полынского. — Отставить, мать твою! — просипела она с трудом, но почти сразу, прокашлявшись, повысила голос. — Моего брата… кхе… можно убивать только мне! Или по моему приказу! От тебя я этого не хочу! Так, смирно, никто ни в кого не стреляет!!! Всем стоять спокойно! — А чего ты от меня хочешь?! — Да нарви ты лучше ей цветов! — гаркнул Чендлер, не ожидавший от полузадушенной сестры ни такой прыти, ни командирского тона. — У тебя вообще с башкой неладно, что ли! — С сегодняшнего дня официально, — огрызнулся Полынский, свободной рукой вытаскивая из кармана справку с печатью. — У них электронная база зависла, дали бумажку. Командир Цзян понял, что близок к истерике. Ничего смешнее он и представить себе не мог. Сюэ Ян, одновременно взбешенный, растерянный и совершенно измотанный, махал на него упомянутой бумажкой и целился в голову. Янли — в Полынь. Девицы с винтовками, прибежавшие на звук выстрела, держали на мушке обоих мужчин. Гробовщик, примчавшийся вслед за девицами, сжимал в каждой руке по пистолету — и каждому противнику предназначалось по пуле, к чему разбираться. Ничего себе у них там арсенал. И штатный психиатр здесь есть… Вот это хорошее дело, им всем не помешает. Ллос поудобнее перехватила оружие и уже сдержаннее обратилась к Полынскому: — Так, слушай, у тебя срыв, отдай мне пистолет. Иди, иди, тебе никто ничего не сделает. Иди сюда. А вы все кыш! Я вас не звала. — К тебе? — недоверчиво уточнил Полынь. Девицы и громила осторожно двигались по направлению к двери, но оружия не опускали. — Да. Иди сюда, я… иди ко мне, — Ллос отняла у него пистолет и положила на пол, как и свой; затем тихонько обняла Полынского, который в ее руках как-то сразу обмяк, растерял свой истерический пыл, а она погладила его по спине, как ребенка после долгого плача. — Вот так. Все в порядке, никто ничего не видел, тебе дадут уехать в Сишань. Только подпишешь документы о неразглашении и ты свободен. Всё хорошо. Всем отбой. Никто ни в кого не стреляет. Никто никого не убивает. Не сегодня, ладно? — она глянула на брата. — Не сейчас. Чендлер, давай ты убьешь меня попозже. — Я тебя не убью, — командир Цзян вдруг испытал острый приступ усталости и просто сел на пол, не задумываясь о том, как это выглядит. — Я… я не убью тебя. Полынский вцеплялся в Янли так, будто она — последнее, за что можно держаться в сердце бури. Фонарный столб, шпиль разрушенного храма, антенна, колонна — что угодно, позволяющее думать, что хаос вокруг однажды успокоится. — Пойдем, — прошептала она и, по-детски взяв Полынь за руку, увела. Снайперши и иранец тоже послушно свалили. Чендлер подумал, что странно — нет, НЕВОЗМОЖНО — видеть сестру с каким-то мужчиной, кроме Лань Сиченя. Он и ее пошлые обжимания с Павлином воспринимал как глубочайшее извращение, но то было по работе, то было театром, разыгранным ради взрыва на мосту в Исфахане. А любовь Сюэ Яна и Цзян Янли непредставима ни в какой параллельной вселенной. Такого быть не может. Но смотрела она на своего психа со смесью жалости и восторга. Подобный коктейль у большинства людей заменяет собой любовь.

***

Чендлер намеренно задел дверной косяк — правда, не какой-то своей частью тела, а затылком Сиченя. Когда он перестал трепыхаться в сильных руках Пурпурного Птицееда, все стало простым и понятным. Чего тут гадать, в чем тут сомневаться? Прижимать его к себе было тревожаще сладко, и в том громогласно звучал ответ на главный вопрос, который оба они не решались задать, опасаясь постыдной правды. Все происходило почти как тогда, когда Лань Сичень уснул, устроившись на полу и опустив голову на край его постели, и пришлось аккуратно перенести этого несчастного на законное место. Не оставлять же рядом?.. Но в ту ночь командир Цзян, уставший до тошноты от рабочих дел и последовавшей за ними оргии, сидел у кровати в гостевой комнате и еле ощутимо гладил его по бледной щеке, потрясенный ростками невероятных чувств, такими живыми, свежими, неожиданными. Нежданными… Во сне лицо Лань Сиченя выглядело спокойным и очень юным. Даже не скажешь, что ему тридцать четыре. Командир Цзян не мог понять, чего же хочется, что за тоска накатывает тяжелыми, мягкими волнами; и хотелось-то только ласково касаться скулы, изгиба верхней губы, спинки носа, резко вылепленного подбородка, мягких длинных ресниц. Но каждое нежное прикосновение уводило Пурпурного Птицееда все дальше, все дальше от источника ледяной воды, способной утолить его жажду. Так чего же тогда… А вот приложить бы тебя получше башкой об косяк. — Чендлер! — Он ещё и возмущается, ты смотри! Лань Сичень притих, но демонстративно закинул руку ему на плечи и глянул с вызовом. Тем самым взглядом, который командир Цзян так в нем любил. Но теперь Чендлер, взбешенный даже этим, донёс его до комнаты, поддел ногой полуоткрытую дверь и вместо того, чтобы «приземлить» Лань Сиченя на кровать, сбросил с рук, как пакет с мусором. — Да ты больной! Так же и покалечить недолго! — Ага, — согласился Чендлер и вышел, плотно прикрыв за собой дверь и на всякий случай прислонившись к ней спиной. В дверь яростно забарабанили. Ишь, как он может.

***

Командир Цзян в ожидании сестры разлегся на полу. У него слегка кружилась голова. Время тянулось ошметком слизи — час прошел, десять, пара минут? Плохо побеленный потолок с пыльными хрустальными люстрами немного покачивался над ним. Сестра, набегавшись где-то с Полынским, вернулась одна, что-то прокричала в коридоре, хлопнула дверью, подошла к нему. В руках у нее была складная шахматная доска. Она положила ее рядом и тоже устроилась на паркете. — Давай помиримся. По крайней мере, сейчас, — тихо произнес Чендлер, придвигаясь к ней ближе. — Это ловушка? — Янли положила голову ему на грудь. — У тебя сердечный ритм кошмарный, может, тебе успокоительного? — Переживу, — он погладил ее по коротко остриженной голове; кончики волос смешно покалывали ладонь. — Я рад, что… он мне помешал. Она обессилено закрыла глаза. Какое-то время они лежали близко-близко, обнимаясь, как в далеком детстве, когда нежность между разнополыми братьями и сестрами еще не окрашена подозрениями в инцесте. — Я тебя люблю, — сказал Чендлер. — Хоть ты и сука. — Ты же понимаешь, что мы все равно враги? Ты все еще служишь в ГРУ, я теперь наемница. Однажды тебе прикажут или мне заплатят, и это повторится. И… нам ПРИДЕТСЯ, А-Чэн. — Тогда и решим, что делать. — Хорошо, — подозрительно легко согласилась Ллос, еще раз прокашлялась и резко села. — Сыграешь со мной партию? Меня никто не осмеливается обыгрывать. — Лицемерные суки, а? — проворчал Чендлер. Она разложила шахматную доску, расставила фигуры. — Ты черными?.. — Да мне все равно. — Твоим лицемерным сукам я приказала отпустить Лань Сиченя. Думаю, он уже мчит на поезде к дядюшке под крыло. — Почему-то я так и думал. Они быстро, почти не задумываясь, сделали несколько ходов. Неосторожных, судорожных, с трудом вспоминая правила игры и — взаимно — манеру играть. Чендлер знал, что она очень плохая шахматистка, но уступал, обманывал разжиженное время. Ему нужно отдышаться, выпасть из чудовищной реальности, выстроенной им самим. Чем дольше они сражаются над доской, тем вероятнее Лань Сичень успеет уехать. Уговорит сам себя, уступит предложениям охраны, не важно, главное — перестанет сомневаться, переминаться с ноги на ногу на пороге, трепать собаку по загривку, придумывать глупые вопросы. Он уедет, уедет. Пусть он уедет. Но вернуться в пустой дом — наполненный предателями, но не друзьями — командир Цзян боялся, как боятся войти в кабинет стоматолога. Собачий лай в кромешной тишине будет звучать хуже, чем бормашина. — Ты же понимаешь, что «лотосы» не могут противиться «Цзыдянь»? — аккуратно спросила Ллос, размышляя над следующим ходом. Все варианты — провальные. — Знаю, знаю, — он вздохнул. — Янли, я знаю. Я погорячился. — Мы примем людей из твоей охраны, если они сочтут, что оставаться в резиденции Юй для них небезопасно. — Так ты и работаешь, да? — хмыкнул он. — Пользуешься моей слабостью, разжигаешь их недоверие, расшатываешь мою репутацию? Янли резонно напомнила: — Ну, это же ты пытался выставить меня сумасшедшей. — Зато я съел твоего ферзя. — Вот так ты и помрешь от ожирения, — ухмыльнулась Ллос и тут же опять закашлялась, потирая шею. На коже у нее виднелись синяки и следы уличной пыли с его обуви. Шахматную партию она с треском проиграла и очень обрадовалась.

***

— Я тебе солгал, — сказал Чендлер на прощание, держа ее в объятиях. Три партии в его пользу, одна ничья. Они стояли в портике архива, нелепой постройки в духе советского неоклассицизма, с неуклюжим лепным декором буквально повсюду. Лепнина пообтрепалась, рыжая штукатурка осыпалась. Статую отца-основателя — неузнаваемого Великого Красного Тарантула в военной форме — собирались безжалостно снять с места, перенести в дальнюю часть здания и установить на ее месте одно из паучьих творений Луизы Буржуа. Янли хваталась за голову от предстоящих трат, но спорить с генералом Юй и ее западнофильством было бесполезно. Паучиха не хотела видеть даже намеков на своего отца в обновленном паучьем гнезде. Скульптура Буржуа называлась «Мать». — Я знаю, — прошептала Янли, недолго помолчав, брату в ответ. — Но я должен тебе рассказать. — Ага, — Янли утыкалась носом ему в грудь, и голос ее звучал еще глуше. — Говори. — Я ему подрочил на первом курсе. Это правда. Мы были пьяные. Очень пьяные. Он… я сделал вид, что ничего не было. Убедил его, что он все придумал, — вслух эта старая история звучала чудовищно, и командир Цзян ощутил себя то ли мерзавцем, то ли извращенцем. — Расскажи и ему. — Он будет меня ненавидеть, — возразил Чендлер, представляя, к чему приведет его откровенность. — Но так легче. Он не согласился. — Это у тебя помолвочное кольцо? Вы с Мянь-Мянь?.. Он кивнул. Ветер, сухой, пыльный, ударил их таким порывом, словно торопил расстаться.

***

Физический контакт с Лань Сиченем прошил его насквозь, как удар электротоком. Это было еще не вполне — или ему казалось, что не вполне, поскольку никогда прежде и никогда впоследствии с ним не происходило подобного — сексуальное желание, но это было желание никогда, никогда, никогда НЕ ПЕРЕСТАВАТЬ ощущать телом — это тело. И если бы Сичень захотел — о, если бы он хотел! — Чендлер не стал бы отказываться ни от чего на свете. Что же в этом сложного? Тело командира Цзяна принадлежит народу. «Любой каприз — ради тебя. Бери меня как угодно. Отдайся мне как угодно. С тобой я, быть может, что-то почувствую». Но командир Цзян знал: он не захочет. А ему самому нужно было продолжать их с Белоснежкой нехитрую совместную жизнь и иметь на это полное право. Необходимо. Как необходимо дышать, есть и пить воду. Говорить с ним, обнимать его, смотреть с ним фильмы по вечерам… если б у командира Цзяна нашлись теперь свободные вечера. Готовить ему дурацкие салаты из травы, если хоть ими он питается, укрывать одеялом… носить на руках… Он с ужасом осознал, что это чувство будет жить с ним ещё долго после того, как Лань Сичень оставит его одного в доме, полном вооруженной охраны (гребаные предатели), горничных (тоже вооруженные, тоже предательницы) и прочего персонала (самый опасный — садовник). В доме, который принадлежал ему только на словах, с людьми, которые не были ему верны. Одного. Одного. Возле самой головы Чендлера снова раздался стук. — Ты что там делаешь? Выпусти меня. — А ты что, дверь открыть пытался? Я даже не почувствовал, — командир Цзян резко отошёл в сторону, и Лань Сичень, рассерженный и растрепанный, вылетел из комнаты прямо ему в объятия. Последовала неловкая пауза, потому что Чендлер в очередной раз с болезненной ясностью понял, как ошеломляюще прекрасен этот человек даже после голодовки и бессонных ночей. Такой — когда на его щеках горит румянец, когда волосы, не собранные в нелепый хвост, падают на шею и касаются плеч, когда в его взгляде вспыхивает решимость, а между бровей чуть намечается складка, и… Такой — в растянутой футболке, с серьгой в ухе, рано повзрослевший ребенок, вечный подросток, гений и горе луковое. Такой… Командир Цзян, прижимая его к дверному косяку, подумал — как удобно, что они одного роста. А потом ни о чём уже не думал.