Ошибка интерпретации: VII
4 декабря 2023 г., 00:24
J'serai sur le toit du monde quand viendra la tramontane Ma bouteille et mes songes, j'vais rentrer lamentable Tant pis, j'm'en vais, j'lâche tes mains On s'est dit des choses sans lendemain C'est triste comme un hiver dans tes yeux Je prie pour nous, oh mon Dieu Ferme les yeux et oublie-moi Je te le dis, c'est mieux comme ça J'vais tirer un trait sur tout ce qu'on s'est promis Sur tout c'qu'on s'est donné, j'vais tirer un trait… La Zarra — «Tirer un trait»
Резиденция Лань в Шанхае, девятнадцать лет назад — Братец Лань, братец Лань! — Янли взлетела по ступенькам и поймала Лань Сиченя на пороге его комнаты. — Привет, — он потрепал ее по макушке. На ней было розовое платье, похожее на торт, который, в общем-то, ей сегодня и полагался — у нее был день рождения. Вся Янли целиком, от шелковой ленты в волосах до белоснежных носочков, выглядела так, будто ее нарядили на кукольной фабрике, чтобы положить в картонную коробку и выставить на витрине магазина. — У меня для тебя есть подарок, я сделал браслет, — сказал Лань Сичень, предупреждая ее вопросы. — Пойдем в мою комнату. Я, правда, не успел его красиво упаковать… но ведь упаковку подарка все равно выбрасывают. — Я хочу еще один подарок, — она немного покраснела. — И его точно не нужно заворачивать в бумагу и все такое. — А… — начал было он, но тут ему заткнули рот неловким, суматошным поцелуем. От неожиданности он сделал несколько шагов назад, увлекая Янли за собой. Не отрываясь от его губ, она прижала Лань Сиченя к перилам лестницы, так что бежать ему было точно некуда. Только с этой лестницы скинуться. «Это неправильно», — подумал Лань Сичень. Но почему? Ведь все к этому и шло. Он не настолько был глух ко всему вокруг, чтобы не слышать многочисленные смешки от старших родственников, дядины намеки, гыканья Чендлера, шуточки Вэй Усяня. И не настолько наивен, чтобы не замечать ее кокетства, полных неутолимой жажды взглядов, слишком тесных объятий, неисчислимых случайностей, ведущих к неизбежным соприкосновениям — поскользнулась, потеряла равновесие, не дотянулась до верхней полки книжного магазина… Он любил Янли как сестру, однако закрывал глаза, зажимал уши, отгонял подальше мысль о неизбежности того, что случилось возле лестницы в доме, где прошло их сложное детство. В ту секунду оно и осталось позади, их детство. Щеки Лань Сиченя горели, пульс достиг опасных значений, он неловко держал ее за плечи, ощущая маленькую девичью грудь сквозь слои ткани — и не ощущая в себе никакого, никакого, черт возьми, совершенно никакого отклика на происходящее. В его разуме вспыхнули черты, почти идеально наложившиеся на лицо Янли, как в детективных фильмах накладывают друг на друга две фотографии, чтобы доказать сходство, идентичность или родство. Родство… Старшая сестренка, младший братец. Находись эти настойчивые губы на лице Флеша, таком же плоском, невыразительном, но по-подростковому милом лице, поцелуй был бы прекрасен. Думая об этом, Лань Сичень безотчетно притянул Янли к себе и ответил ей так же неуклюже и неумело. И ужас, накрывший его почти сразу, удалось выдать за вполне объяснимое смятение влюбленного. Это неправильно. Это неправильно. Это неправильно.***
Резиденция Юй в Нанкине Можно! Чендлера пьянило бездействие Лань Сиченя. Его не отталкивали. Его не пнули коленом в пах, не заехали по морде, не сделали ровным счетом ничего. Где твои протесты, анархист ты наш? Что ты не кусаешься? Вообще-то командир Цзян знал, что многие не лезут в драку, столкнувшись с домогательствами. Ему несколько раз приходилось разбираться с мужчинами-подчиненными, которые недостойно вели себя с женщинами. Чаще, правда, роль Немезиды брала на себя Янли, и ее политика устрашения имела больший успех, чем его задушевные беседы. Но он знал — люди не бьют по лицу превышающего по массе противника, который зажимает их в углу. Но разве здесь — вот это? То, что называется таким мерзким, грязным, омерзительным словом? Разве он такой? Чендлер целовал Лань Сиченя горячо, судорожно, отчаянно, впопыхах. Он давал себе обещание — немедленно прекратить, оторваться от этих сухих безответных губ, от шеи, где трепещет жилка, от мочки уха… от кончика носа, от впалой бледной щеки, от густой черной брови, от уголка зажмуренного глаза. Список совершенств Белоснежки, который вел Чендлер в своих поцелуях, был неполон — лишь начало, первые пункты. Ключица, плечо… Он клялся себе раз за разом, что перестанет. Вот сейчас. Еще разочек и все. Еще чуть-чуть — и закончим на этом. Но проклятый Белоснежка не реагировал, застыв в каком-то параличе, и Чендлер стискивал его запястья, вжимал всем своим тяжелым телом в стену, усугубляя неподвижность. Урвать еще секунду! Украсть еще поцелуй! Все в нем, Пурпурном Птицееде, горело ликованием. Он упивался выпавшей им близостью, отравляющей, разрушительной, недозволенной. Между ними нельзя было просунуть и лезвие меча. Если бы в них стреляли, пуля могла прошить насквозь тела, соединив навеки так, как неспособен секс, кровавыми нитями. Он здесь. Он здесь. Он здесь. Он здесь. И он не сопротивляется. Шумело в ушах, сердце бешено колотилось, отстукивая лишь одно: он здесь. Впервые в жизни — впервые за тридцать четыре года жизни — Цзян Чэн целовал того, кого желал целовать, и хотел отыграться за века и тысячелетия, проведенные без любви. Еще пять минуточек! Чендлер мог пойти дальше. Как путешественник, бредущий по гиблому болоту, он пробовал почву перед тем, как сделать шаг, и всякий раз продвигался вперед, уверенный, что не утонет в мутной черной жиже, но в то же время — абсолютно готовый умереть, захлебнувшись. И ждало его на дне болота или в морской пучине, в речном иле, в подводной пещере, во тьме, в абсолютной, населенной лишь рыбами-удильщиками, драконами и демоническими черепахами тьме… — Проклятое сокровище, — прошептал Чендлер, потратив зря драгоценное мгновение, которое могло принадлежать его губам, а не голосу. Его ладонь скользнула под футболку Лань Сиченя. Его ладонь легла на спину Лань Сиченя. И это была непростительная оплошность. — Перестань, черт тебя побери, это неправильно, — Белоснежка нашел в себе силы оттолкнуть его освободившимися руками. — Хватит, ну зачем… ну зачем это… — Хватит, — повторил Чендлер. Черные, как нефть, воды мифического Рейна сомкнулись у него над головой.***
— Ч… Чендлер, я… я же не… Чендлер, прости меня, я… — Что ты там лепечешь? — прорычал командир Цзян, отпуская его и делая шаг назад. Все, что он видел — зацелованные алые губы на белом, как полотно, лице, кровавая трещинка на нижней, капризный изгиб верхней… — Не знаю, я… наверное, ты меня… неправильно понял… и… — Лань Сичень, что между нами может быть неправильно понято? Я хочу, чтобы завтра же ты свалил из резиденции Юй хоть в Шанхай, хоть в Чикаго, хоть на гору Куньлунь, хоть нахер в Шамбалу, лишь бы ты больше не болтался здесь, понятно? Ты ходячая провокация! — Понятно, но… Чендлер, то, что только что произошло… — Забей. Спокойной ночи, — он грубо схватил Лань Сиченя за локоть, затолкнул в комнату и захлопнул дверь. «Я хочу говорить тебе это каждый день, каждый, сука, день!» Он получил свое. Он все разрушил. Если бы он был не собой, вызвал бы себя на ковер и строго отчитал.***
Лань Сичень потрясенно посмотрел на закрытую дверь. Коснулся кончиками пальцев своих губ, словно пытаясь удостовериться в реальности произошедшего, словно они еще хранили доказательства поцелуя, который, по его представлениям, случиться не мог никак и никогда. «Может, тебе нужен мужик покрепче, чтоб на руках носил?» Твою ж мать. Да как?..***
«Этого не может быть, — подумал Чендлер, закрывая лицо руками в попытках спрятаться от очевидного. — Не может быть и не будет». Шаги раздались совсем рядом, легкие, крадущиеся шаги. Чендлер чуть не взвыл, как Керестани при звуках найденной Лань Сиченем флейты. — Уйди, блин, уйди, не трогай меня никогда, я этого не выдержу, — простонал он. — Просто уйди! Да что же за пытка-то такая! Сидел бы ты в своей комнате, сволочь! — Чендлер, прости меня, — Лань Сичень опустился на пол возле дивана тридцатых годов и бережно взял командира Цзяна за предплечье. — Я… не мог и предположить… если бы я знал раньше, я бы, конечно… то есть я… — Сразу бы уехал, несмотря на мои уговоры? — хмыкнул Чендлер. — Сбежал от охраны? — Просто я говорил с Янли и она привела аргументы… и… я остался, чтобы удостовериться, что все ошибаются. Но твои аргументы убедительнее. Флеш, я не знаю, как так вышло. Правда, я… я… Чендлер тяжело вздохнул. Колдовское сокровище сидело у его ног как ни в чем не бывало и лепило свои вечные оправдания. В полумраке во внешности Лань Сиченя было столько призрачного, что, казалось, тронь неловко рукой — и морок пропадет. — Ты такой красивый, — перебил его командир Цзян, сотрясаясь от отвращения к себе; докатился до фразочек из манхвы, которую читают малолетние… снайперши. — Ты… ты такой красивый. — Ты говорил, что я выгляжу как военнопленный. — Ты самый красивый военнопленный. Ради тебя стоило бы начать войну. — Это вообще не комплимент, — заметил Лань Сичень. — Ах да, с твоими-то убеждениями… Я тебе противен? — Нет, что ты… — ювелир привычно обкусывал и без того кровоточащую нижнюю губу, подбирая слова. — Просто… это ведь и правда неправильно. Мы друзья. И ты сам когда-то… дал мне это понять. Я люблю другого человека. Правда… очень люблю. — Настолько любишь, что сейчас сидишь тут и распускаешь грабли свои вместо того, чтобы собирать вещи? — Вещи собраны, Чендлер, — тихо сказал он, медленно размыкая пальцы. — Мне жаль. Прости меня. — Ты так часто извиняешься, что тебе никто давно не верит. — Я знаю. Они помолчали. Никто никуда не пошёл. Воспользовавшись этим, Чендлер протянул руку и еле ощутимо коснулся губ Лань Сиченя подушечками пальцев. Тот отпрянул, но мягко, почти уступая. — Можно еще? — умоляюще спросил командир Цзян. Лань Сичень покачал головой. — Побудь со мной, — Чендлер уже хватался даже не за соломинку, а за тень соломинки, и готовился хвататься за ноги Белоснежки, когда тот решит навсегда покинуть бункер в Нанкине. — Минуту, всего минуту. Транспорт будет в девять утра, я договорился. Ты успеешь выспаться. — Спасибо, Флеш, — ювелир поднял на него свои бархатные чёрные глаза, эти, черт бы их побрал, гибельные бездны. — Прости меня. Прости меня, пожалуйста. — Я тебя ненавижу, — Чендлер еле сдержался, чтобы не запустить пальцы ему в волосы, потом сдался и завел за ухо смоляную прядь. — Но я… Братец Лань, спасибо тебе. Я… не знал… как это. Я не знал, каково любить и… теперь я знаю. Лань Сичень не придумал ничего хуже, чем сочувственно погладить его по колену. Его прикосновения сбивали Чендлеру ориентиры. Почему он так поступает, если влюблен в другого? Если «нет» — то зачем так ласковы его руки? Понимает ли он, как унизительна нежность, порожденная жалостью и виной? — Ты еще встретишь своего человека, Флеш. Ты еще кого-нибудь полюбишь. — Я встретил, но оказалось, что я не тот, — он поморщился при одной мысли о каких-то там романтических отношениях… с ДРУГИМ или другой. — И я… не хочу. Мне не понравилось. Я не буду никого любить, это ужасно, это больно, так нельзя. И потом… мне кажется, меня все равно убьют. Я умру рано и… я не хочу, чтобы кто-то обо мне плакал. Я не хочу ни о ком плакать. Все эти тупые человеческие чувства… И все-таки… слушай… сегодня, конечно, я много чего сделал… но нужно кое-что еще. Нужно закрыть… как это называется? Гештальт. Пожалуйста. Это не торг, я отпускаю тебя, я не мудак вроде твоего папаши, чтобы посадить живого человека под замок. Но… — Да? — Почитай мне стихи. Любое стихотворение, какое вспомнишь, только не китайское. Я херовый патриот, я не люблю нашу классику, мне в школе отбили все желание это слушать. Ювелир слабо улыбнулся. — У меня плохая память, Чендлер. Я вспомню какую-нибудь ерунду. Но если ты так настаиваешь… — он поудобнее устроился на полу и положил голову Чендлеру на колени; тот осторожно опустил ладонь ему на лоб, и этот жест выглядел в разы непристойнее и непозволительнее, чем все акробатические этюды на подвесах и в цепях, которые он совершал с любовниками. — Так… кхм… It was many and many a year ago… э-э-э… in a kingdom by the sea… Командир Цзян узнал стихотворение и понял, что с некоторой вероятностью умрет прямо здесь от инфаркта. Невыносимость боли в той штуке, существование которой не доказано наукой — она называется «душа», а поскольку ее нельзя обнаружить, ее невозможно вырвать с корнем без анестезии и выбросить бродячим собакам — достигла верхней границы. Но он терпел. Он слушал глубокий, завораживающий голос Лань Сиченя, и Лань Сичень читал стихотворение ему, а не дурацкому гуаньшаненку, неспособному оценить по достоинству красоту звучания и посмевшему дрочить под сонеты Шекспира вместо того, чтобы замереть в благоговении и благодарить небеса. В строках Эдгара По не было ничего, что походило бы на их историю, однако чудовищность узнавания, какое-то предельное соответствие моменту сводило его с ума. Если еще осталось, с чего сводить. — Of my darling, my darling, my life and my bride, in her sepulchre there by the sea, in her tomb by the side of the sea, — Лань Сичень дочитал стихотворение, резко встал. — Спокойной ночи, Флеш. Чендлеру хотелось плакать, но он не помнил, как это делается.
