Пластиковые пионы

Дом Отшельника в горах Сишань, накануне отъезда Сюэ Яна в Нанкин — Так почему это всегда молодые красивые мужчины? — Паучиха закинула ногу на ногу так демонстративно, будто одним этим движением намеревалась довести старшего господина Ланя до инфаркта. Взбесить его, впрочем, она намеревалась. Поскольку слово «милосердие» входило в ее лексикон только в словосочетаниях вроде «ДОБИТЬ из милосердия», чем она, в общем-то, занималась неоднократно в молодые годы, потрепать нервы давнему врагу ей хотелось — и плевать, что он разлагается заживо и кашляет кровью. Приятно наблюдать его мучения. Страдай, страдай, все равно — недостаточно. У старшего господина Ланя выдался плохой день, и сегодня он особенно напоминал труп, который ни одному некроманту не сослужил бы доброй (или злой) службы. Он тонул в подушках, которыми его заботливо обложили сиделки. В костлявой руке он сжимал окровавленный платок; пятна крови алели и на его рубашке. Он не мог позволить себе выглядеть совсем уж пугалом в глазах генерала Юй, в глазах противника; бодрился комично, как герои картин Энсора, все те обряженные скелеты, распивающие чай. На тонком запястье болтались дорогие часы, резные нефритовые запонки украшали рукава, но стремление вырядиться лишь превращало его в одетого для торжественных похорон мертвеца. Если бы он умер прямо сейчас, никому не понадобилось бы переодевать его пристойным образом — он уже нацепил все лучшее сразу. Но он не умирал. И не мог понять, почему бы, собственно, ему УЖЕ не умереть. Гори она огнем, эта последняя книга. Пиджак от Ямамото — он любил когда-то подчеркивать, что это Ямамото, особенно в разговорах с матерью — висел на спинке стула. Напоминание, что хозяин дома как-никак тоже человек… со вкусом. Генерал Юй посмотрела на этот пиджак так, что он сразу же превратился в линялую тряпку. Но и она оделась стратегически — под жакетом мужского кроя мелькало алое кружево, а старший господин Лань, как она подозревала, ненавидит любые проявления неподконтрольной женской сексуальности. Он отметил и явно осудил. Вот и хорошо, пусть захлебнется своим ядом. Она бы сказала даже, что он ненавидит женщин, но иногда не стоит быть НАСТОЛЬКО категоричной. Янли, правда, пообщавшись с ним перед свадьбой с Лань Сиченем, примчалась в резиденцию Юй в горах Сишань с возмущенными криками, что старый перечник ненавидит всех. Из уст Янли это, пожалуй, звучало справедливо. — Почему, — повторила генерал Юй, прослушав, как оперную арию, приступ его надрывного кашля, — почему это раз за разом — молодые мужчины… определенного типажа? — Что вам наговорили, — прохрипел он. — И с чего вдруг вы решили нанести мне визит? — Мы же как-никак соседи, — она приподняла бровь. — Почему бы не зайти к захворавшему соседу на огонек? Справиться о здоровье, светски побеседовать, посплетничать, принести… новостей? — Новостей мне хватает. Паучиха ослепительно улыбнулась. — Говорят, мой бывший зять не выразил вам должного сыновнего почтения? — Неудивительно, учитывая, кто его воспитал. — Ну, вы могли бы воспитать его сами, господин Лань. Хотя его счастье, что вы держались подальше все эти годы. Мальчику и так пришлось несладко. Так продолжим о мальчиках! Вы повысили до личного ассистента беларуского киллера, бывшего офицера наркополиции. А что, у него есть соответствующая квалификация? И была ли хоть какая-то квалификация у головореза, сбежавшего в Алеппо? И у… кто там был, бывший снайпер со стальной пластиной в голове? А до этого, кажется, пара-тройка мальчишек лет восемнадцати, один из глухой деревни в Шаньси, а второй… вырос на рыболовном траулере? Что они понимают, господин Лань, в высокой литературе, если, конечно, ваши книги — это литература? Что они понимают в немецкой поэзии, японских квайданах, не вызывает ли у них ночных кошмаров «Капричос» Гойи? Или вы их, как престарелые императоры древности, раскладываете вокруг себя, чтобы напитаться юной кровью… и плотью? — На что вы намекаете? — На вампиризм, дорогой сосед, — госпожа Юй пожала плечами. — Исключительно на вампиризм. — Что плохого в том, чтобы завести себе компаньона? — Так они все одинаковые, — она наклонилась к господину Ланю, остро ощущая запах разложения. — Они одинаковые. Высокие, худые, тонкокостные, с точеными лицами. Не просто мальчики из деревень. Красивые мальчики… которые возвышаются над толпой, которым вслед оборачиваются, даже если они одеты в обноски. Кого они вам напоминают? Сыновей, от которых вы сбежали и которые выросли не такими, как вам хотелось? — Меня, — с неожиданной честностью прохрипел писатель. — Ой, молодая трава с окраин — вас, такого изысканного и образованного? Они слишком ЖИВЫЕ. «Изысканный и образованный» прозвучало как грязное оскорбление. — Я ведь по сути своей журналист, — он вытер рот платком, снова закашлялся. — Я… кхе… мне нужны истории. Я пишу книгу, я хочу… мне нужен герой, который мог бы рассказать мне, что такое… который мог бы быть вместо… новую, лучшую книгу… Паучиха посмотрела на него с презрением. — То есть снова крадете чужие истории? Вы никогда не считали, господин Лань, что это ваше преступление, ваша подлость и ложь, ваша омерзительная СУТЬ сжирает вас изнутри? И вы не хотите останавливаться даже в таком состоянии. Ничему вас жизнь не учит. — Я об этом ча… Да что я оправдываюсь перед какой-то шлюхой? Кто вообще пустил тебя в мой дом?! Пошла прочь! Господа Юй проигнорировала эту вспышку гнева. -О, милый мой сосед, — промурлыкала она. — Вряд ли есть на свете двери, в которые я не могу войти. Ах да… я забираю твоего нового личного ассистента в Нанкин, потому что он все еще кадровый военный НОАК и все еще МОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ. И если после задания, которое ему предстоит выполнить, он пожелает вернуться в Сишань — он вернется в Сишань подтирать тебе задницу и слушать твое нытье. Или тебе придется тянуть соки из кого-то другого. — Пшл… — начал старший господин Лань, но очередной приступ помешал ему продолжить.

***

— Ты не думал, что я могу умереть в твое отсутствие? Полынский молча вошел в комнату, раздернул шторы. Яркий свет осветил книжные полки, истертые корешки, потерявшие позолоту надписи на китайском, японском, французском, русском, английском… Он не заходил в общежитие, не отдохнул с дороги. Его руки помнили холод и тяжесть оружия, которое он направлял на своего бывшего командира, но помнили и теплые ладони Янли. Его спина — сквозь ткань униформы — помнила руки любимой женщины, обнимавшей его там, в архиве. И губы его помнили прикосновения ее мягких губ. Он прежде не думал, какая у них разница в росте, какая она маленькая, как ей приходится подниматься на носочки, чтобы слиться с ним в поцелуе. Он участвовал в перестрелках мафии, он видел наркопритоны, поножовщину, жестокость и насилие, его избивал отец, он пережил голод и обморожение, он убивал, он знал, каково, когда чужая кровь и ошметки плоти (или мозгов) оказываются на лице и одежде. Но ничего страшнее, чем поцелуй Ллос, Паучьей Принцессы, Черной Вдовы Красных Пауков с ним не случалось, потому что он желал, чтобы она поцеловала его сама, нежно и страстно, полтора десятка лет. И в то же время ее чувства к нему оказались самым приятным открытием в жизни. Даже приятнее, чем памятный день, когда он понял, что уже взрослый и может покупать себе СКОЛЬКО УГОДНО СЛАДКОГО (правда, он почти никогда этой свободой не пользовался, но его радовала сама возможность). Но потом она сказала, что они никогда больше не увидятся, и он уехал в Сишань, где какая-то человеческая руина с претензией в голосе интересуется… чем? Силой их особой духовной связи? — Я прочитал вашу книгу, — сказал Полынский. — Она омерзительна. Никто никогда не захочет ее читать. Вы умрете, и вас окончательно забудут. — Все сказал? — Нет! Нет, блядь, не все! — заорал Полынь неожиданно для самого себя. — Вы же… вы хоть понимаете, что это признание в доведении до самоубийства? Чем вы мне тут хвалились, что осыпали ее золотом и бриллиантами? А в перерывах насиловали и не давали шагу ступить? Как я рад, что вы отказались от морфия и больничного ухода! Сдохните здесь в муках, просто сдохните, потому что вы… вы… вы всем испортили жизнь! Я был в Нанкине, я говорил с вашим сыном, я провел там с ним неделю, и, мать вашу, если б не вы, каким бы человеком он мог стать! Но вы сломали его, вы его покалечили, потому что я прекрасно знаю, как хреново жить, когда тебя растил полнейший мудак. Он и сейчас… он, блин, странный, но он умный, он благородный, талантливый, он… но он ненавидит себя и по какой-то извращенной причине все еще любит вас, даже когда говорит, что ему все равно, и… ему больно. Как ему жить, вы подумали?! Какой, нахер, родитель смирится с тем, что его ребенку больно, какой нормальный отец будет на это спокойно смотреть, и какое гребаное чудовище это своему ребенку устроит?! Вы… вы хоть понимаете… — Понимаю, — очень тихо прервал его старший господин Лань, и Полынский замолчал, потрясенный своими же словами и той силой гнева, который его охватил. — И я умру в муках. Доволен? Ты вернулся, чтобы это мне сказать? — Ага. И ваш сын вернется. Он приедет снова и снова будет умолять вас о разговоре, — молчание продлилось недолго, потому что Полынь уже несколько дней мечтал вывалить на упыря все, что о нем думал, а заодно и о своем собственном отце; эти два образа в его сознании практически срослись. — И… слушайте, я ж работал… я работал под прикрытием в наркокартеле. И там были настоящие ублюдки. Они убивали, издевались над людьми, они делали всякое с людьми… которые соглашались за дозу… и… я видел столько дерьма, что, наверное, оно все еще во мне, я… потерял там себя, я стал почти как они. Почти… но… вы хуже всех. Потому что вы прикрываетесь этими словами о любви, этими книгами, этими керамическими чайниками из Токонамэ, да, я знаю, откуда они, и дорогущим чаем, а сами ничего не стоите. Господин Лань Сичень мне рассказал и о других книгах. Он вами восхищается. Он дурак. Вы пишете полную хрень, вот что. — Что ты можешь понимать в литературе? — А кому нужна литература без читателя? — парировал Полынь. — И если читатели не понимают ничего, кроме того, что книга — мусор, кого нужно винить? И… где ее дневник?! — Сожжен, — писатель закрыл глаза; у него не нашлось сил отрицать существование дневника, и он прекрасно понимал, к чему ведет охранник. — Иди… отдохни. Нет, стой! Полынский застыл на пороге. — А почему мой сын в Нанкине и что ты там делал? Он же собирался к своему американскому любовнику. — После того, как вы с ним обошлись, он не нашел в себе сил вернуться к Мэн Яо и уехал к другу, чтобы немного придти в себя. По-моему, ничего хорошего из этого не вышло. Он практически не спит, у него какие-то странные отношения с едой, потом он вообще объявил голодовку. Но вам же плевать. Вам никого не жалко. — Из-за меня?.. — в сиплом голосе умирающего мелькнуло удивление. — Вы правда не понимаете, что жестоки? — Полынь практически не отдавал себе отчета в том, что говорит, ему просто хотелось выговориться, и у него болело скопом за всех сыновей безжалостных отцов. — Что люди — не куклы, что у них есть чувства? Что любить — это значит… бояться ранить? — Какое странное определение, надо его записать, — пробормотал старший господин Лань, но Полынский уже не выдержал и ушел, хлопнув дверью с такой силой, что маленькая акварель в легкой рамке упала с верхней полки книжного стеллажа, и поднять ее было некому. Богиня Цветов осталась в Ордосе, и у Полынского из радостей жизни (и еды) теперь имелись только слипшиеся конфеты, подаренные командиром Цзяном. Он с отвращением выбросил их в мусорный контейнер, куда отправлялись отходы с кухни. Мусор вывозили редко, так что вокруг контейнера уже образовалось целое мусорное государство, где вели друг с другом войну вороны. Полынь немного поболел за ту, у которой смешно торчало перо из хвоста — под неестественным углом. Но потом ему надоело следить за их разборками, и он вернулся в общежитие, чтобы принять душ и отоспаться. Снилось Полыни, как и много ночей впоследствии, только то, как Янли приподнимается на цыпочках, кладет ладонь ему на грудь и целует в губы. Снилось ему, как она отворачивается, оборвав себя на полуслове, снились обрывки их разговора. — Что за дичь ты устроил в Нанкине? — упрямо вздернутый подбородок, резкий, звенящий тон. — Долго объяснять. — Тогда переходи сразу к выводам. И он перешел, наклонившись к ней и коснувшись губами спинки носа — иначе не осмелился. — Дурак, — прошептала она. — А почему тогда Богиня Цветов?.. Как ты мог, если ты что-то ко мне чувствуешь, зачем тогда… — Ты ревнуешь? — Нет, — отрезала она, и он понял, что она врет. Как они перешли к другим поцелуям? Что он сказал, что она сказала? Это тут же стерлось из его памяти. Но как ее руки скользили по его спине, как его руки целомудренно лежали на ее плечах, как они целовались самозабвенно, долго, отчаянно, в первый и в последний раз — он помнил и боялся вспоминать специально, потому что где-то слышал, что воспоминание, слишком часто извлекаемое из памяти, теряет чувственность и красоту. Он хотел вырвать и выкинуть в мусорный контейнер на потеху воронам свои дурацкие мозги, сбоившие в последнее время так, что все решения, которые он принимал, оказывались неправильными и необъяснимо нелепыми. Какого ж хрена?! Почему Сишань? Он поклялся себе поехать в Африку следом, когда кое-что разрешится, и разыскать ее, чтобы быть рядом не как солдат, не как убийца, а как человек, который заварит чай и помассирует ноги после долгого тяжелого дня. Он знал слово, которым называют такого человека, но не находил в себе смелости признаться, кем хочет быть для замглавы Цзыдянь. Для женщины, которую в Эфиопии, Эритрее, Центральноафриканской Республике и странах, которых нет и не будет на карте, назовут словами пострашнее, чем Паучья Принцесса, и за жизнь которой будет объявлена награда. Старшему господину Ланю и в голову бы не пришло, что мужчина с кровавым прошлым — или любой другой мужчина — может считать честью (вроде вручения Нобелевской премии) одну только возможность массировать ноги уставшей возлюбленной. Ян Полынский, выпадая время от времени в тревожную реальность из таких же тревожных снов, обреченно думал «что же ты со мной сделала», но если кто и зашил, грубо, через край, суровой ниткой душевные раны, нанесенные в далеком детстве, то она. Все они, женщины, что были к нему добры и немножечко, да любили — Слепышка, Богиня Цветов и она; но она — сомкнула края раны, остановив смертельно опасное кровотечение. Однако в кривом домишке, бессмысленно дорогом кривом домишке в горах Сишань нужно закончить… дела. Быть может, судьба не зря раз за разом сталкивает его с Лань Сиченем. Быть может, есть в этом высший смысл.