Пластиковые пионы

Белая лента все трепетала и трепетала перед ним, но поймать её оказалось нелегко. Всякий раз, когда он сжимал пальцы, она ускользала, извиваясь, словно змея, и он не мог её удержать ни секунды. В замутненном сознании её неуловимость сливалась с еле слышным мотивом, мелодией, которая, то затихая, то звуча немногим отчетливее, тревожила и звала… куда? И вот он мчался за лукавой белой лентой, подгоняемый тоскливыми звуками, будто там, куда они вели, отыщется истинная его цель. Не власть, не богатства, не месть и не торжество — нечто большее, нечто, на что он, даже войдя в Башню Кои на правах главы клана и Верховного Заклинателя, никогда не осмеливался претендовать. О, он желал многого, но что значили расшитые золотыми пионами одежды, когда их сбрасывали на пол? Темнота вокруг сгущалась, но лента сияла лунной дорожкой на воде, коварным болотным огоньком, последним лепестком, сорванным с ветки порывом ветра. Спотыкаясь и падая, он бежал за ней, и все ярче, чище, громче и ужаснее звучала мелодия. Она впивалась в уши, раздирала разум, отравленной спицей входила в мозг, столько боли звучало в ней. Сломанная флейта, истерзанные струнами пальцы — ни инструмент, особенно обладающий душой, ни живая плоть не способны выдержать такое отчаяние. Вернись ко мне. Вернись ко мне. Вернись. «Я бегу! Я здесь!» — кричал он в ответ, нагоняя меркнущий белый блик, и тут мелодия словно распалась, исковеркала себя саму, обратилась в уродливую насмешку и оборвалась. Он остался один-одинешенек в гробовой темноте смерти, и единственное, что он мог — парить здесь в тупой, яростной надежде ожидания, протягивать руки в пустоту, умоляя, чтобы тот, кто сделал шаг с обрыва, кто перерезал мечом себе сонную артерию или сотворил нечто столь же чудовищное с собой — упал в его объятия, а не в могилу. Но именно этого, единства хотя бы в посмертии, Цзинь Гуанъяо не смел вообразить. А тот, о ком он мечтал, сделал шаг с обрыва ещё тогда, когда коснулся его локтя, мешая совершить поклон, и с безупречно вежливой улыбкой сказал что-то вроде: «К чему эти церемонии? Мы из одного поколения». И не знал он тогда, наивный человек, что не поклониться ему хотел бы Мэн Яо, а припасть к ногам, как к пьедесталу храмовой статуи. Тогда было так; а после, когда они узнали вкус губ, кожи, слез и семени друг друга, никто из них не украшал собой пьедестал — оба они летели в чёрную, холодную, жуткую пропасть, где, в бесконечности и мёртвой тишине, почти невозможно…

***

Яо открыл глаза. Случайно попавший в плейлист, «Призыв» Лань Ванцзи рыдал у него в наушниках вместо звуков камина, шелеста листвы и белого шума, призванного успокоить мысли и нагнать сон. Сон действительно нагнался, но какой! Часы на экране смартфона показывали семь утра. На заставке стояло фото того самого кольца-пиона — Яо так переживал его потерю, пусть и принесшую галерее целое состояние, что не мог смириться. Семь утра, черт побери! А он хотел выспаться. Что ж, придётся обклеиться патчами с экстрактом зелёного чая с головы до ног, привести себя в лучшее состояние из возможных и назначить встречу таинственному генералу. План сражения? Как говорил Наполеон Бонапарт — главное ввязаться. А там разберёмся. Однако, пятнадцать минут повалявшись с маской на лице и патчами под глазами — уходовой косметики он нахватал столько, что перед выходом Сусанна заставила его выложить половину — Яо резко встал и решительно пошел умываться. Ему пришла в голову безумная мысль, бессмысленный порыв, пустая трата сил, денег, времени — и все же… И все же, помня слова Лань Сиченя про поцелуи и колени, Яо надел те самые «несерьезные» шорты, набросил белую рубашку поверх футболки, сунул ноги в кроссовки Balenciaga и вызвал такси.

***

— Ты чего вскочил в семь утра? — Соберусь спокойно. — Кофе? — Да. — Завтракать будешь? — Надо, наверное. — Я приготовлю. Когда Чендлер отвернулся к плите, Лань Сичень, мельком глянув на его широкую спину, обтянутую сиреневым лонгсливом, опустил голову на скрещенные руки. Ограничься они накануне вечером лишь внезапным жестоким поцелуем, сейчас обошлось бы без выматывающего чувства тоски и вины, звенящего между ними телеграфным проводом на морозе. Перебрасываясь короткими фразами, они прикидывались, что все в порядке; однако оба знали, что Лань Сичень, ничуть не испуганный напором командира Цзяна, сам пришел поговорить, сам сел у его ног и сам положил голову ему на колени. Оба они знали, что, пропустив мимо ушей пожелание спокойной ночи, командир Цзян дошел, буравя взглядом затылок «бывшего лучшего друга», за ним следом — до гостевой комнаты. Оба они прекрасно помнили соприкосновение кончиками пальцев, невысказанный вопрос, на который Лань Сичень ответил что-то вроде «не надо». Между «не надо» и «нет» есть разница. Лань Сичень, слушая, как Чендлер гремит посудой, пытался наскрести в совершенно пустой голове хотя бы одну толковую мысль, но хотелось ему этой самой головой только биться о стену. Между «не надо» и «нет» есть разница. Еще ему очень хотелось немедленно сбежать отсюда, найти где-то в мире своего Яо, прижать его к себе и обниматься десять тысяч лет. Но он знал — после долгой разлуки и внезапного исчезновения у Яо накопились вопросы, на которые он, Лань Сичень, и сам не знает ответов. Пришла, топая, как стадо слонов, Керестани, звонко гавкнула. Чендлер от неожиданности пролил кофе мимо чашки и чертыхнулся. — Ты вообще спал? — подал голос ювелир, почесывая голову самоедской лайке. — Да, моя хорошая, я здесь. — Да… да, я в норме. Я еще с собакой успел погулять, там… свежо сегодня. — Хорошо. — Ты?.. — Снилась какая-то дрянь, — Лань Сичень пожал плечами. Очередной из его кошмаров обошелся даже без цветных картинок — в беспросветной тьме он, забыв свое имя и все слова на свете, пытался кого-то отыскать. Проснувшись, конечно, подумал, что стремился найти Мэн Яо, и все прошедшие дни не тосковал по нему с такой глухой и мучительной болью, как сейчас. А сможет ли он теперь, как в Чикаго, беззаботно и светло наслаждаться любовью? Вправе ли он, лжец, трус, ничтожество и, если верить Янли (а он всегда почему-то верил Янли), изменник — хотя бы целовать стопы своего агента, хотя бы СМОТРЕТЬ на него? .и поверит ли ему А-Яо? Сколько раз придется рассказать в деталях историю о поездке в горы к умирающему отцу, ничего не перепутав? Спасает ли ложь во спасение? Ничего не будет как прежде. Как тогда, когда он подхватил Мэн Яо на руки в антикварном магазинчике Ванессы, не совладав с желанием прикасаться, прикасаться, прикасаться к нему; как тогда, когда они целовались за книжными стеллажами, как подростки; как тогда, когда он, глядя на совладельца Temple Gallery в белом с головы до ног, с трепетом и привкусом ревности мысленно называл его «своим». Ничего не будет как прежде, потому что он… — Ничего, уедешь домой и кошмары закончатся, — проворчал командир Цзян, прервав поток его самоуничижительных размышлений. …потому что Янли права. …потому что он изменник. …потому что он пообещал Яо быть честным с ним и солжет столько раз, что собьется со счета. …потому что… — Чендлер, прости меня! Я не хотел говорить ничего подобного! Я в запале это сказал. Мои кошмары не связаны… Он обернулся, застыв с тарелкой в руке, и с какой-то горькой интонацией произнес: — Я здесь кошмар, я понял. Не оправдывайся. — Это вовсе не так! — Кашу ешь. Перед Лань Сиченем опустилась на стол тарелка рисовой каши, нежной и рассыпчатой. Командир Цзян достиг вершины своего кулинарного мастерства. — Она горячая. — Остынет. Ничего не могло между ними произойти — ни теперь, ни тогда, много лет назад, когда он все себе напридумывал. Командир Цзян спокойно принял отказ. Но между «не надо» и «нет» есть разница, и Лань Сичень ненавидел себя больше, чем когда-либо, за глупость, слепоту, легкомыслие, наивность, неспособность отказывать жестко и однозначно. — Когда твой гуаньшаненок-то приезжает? — вдруг спросил Чендлер, усаживаясь напротив. — В конце мая, — Лань Сичень ковырял палочками в каше. — А, ну придешь в норму, — Чендлер критически посмотрел на него. — Но дяде лучше в таком виде не показывайся. Хоть синяки под глазами замажь. — Чем? — Консилером. — Я и слов-то таких не… — Ой, это дело поправимое. Нет, а что такого? — командир Цзян пустился в объяснения, будто тишина невыносимо на него давила. — Я когда летал в Иран, несколько ночей не спавши, на мне косметики было больше, чем на Ван Ибо в рекламе лапши. Прилетаю, а там эти их генералы разведки — сплошь с крашеными бородами и бровями подрисованными. Это ты еще не видел талибов! Хорошо, что не видел, это тебе не нужно. Ну, косметику ж придумали мужики! Женщины у нас её украли. Как рабочие места в войну. Хитрые сучки. Так что давай, закрашивай синяки и беги навстречу новой прекрасной жизни. Лань Сичень нервно усмехнулся, расценив, что половина сказанного, а то и две трети — это шутки, а на шутки стоит реагировать смехом.

***

Яо знал адрес и помнил слова Лань Сиченя о квартире, но не посмотрел в интернете, как выглядит это место. У него просто не укладывалось в голове, что его прекрасный принц живет в одной из абсолютно одинаковых тридцатиэтажных башен в унылом, хоть и довольно зеленом, районе. Да он в своих свитерах с жуткими катышками выглядит так, будто его заставили переодеться в современную одежду из расшитых серебряной нитью ханьфу! Ни «дом с мраморными лестницами», ни вот это архитектурное безобразие, при виде которого Яо тут же укачало и затошнило, местом жительства Лань Сиченя и представить себе было нельзя. И все же… вот эта улица, вот этот дом. Яо пришлось подождать. Он прошмыгнул в подъезд вместе с молодой женщиной измученного вида, с ней же поднялся на лифте и вышел на нужном этаже. Она устало наблюдала за тем, как Яо звонит в дверь, потом стучит, потом разочарованно делает несколько шагов назад… — Я его здесь давно не видела, — сказала она наконец. — Вы его друг? — Да. — И на звонки не отвечает? Ну, по крайней мере, трупным запахом из квартиры не тянет, — сообщила она и зашла в свою дверь, хорошенько хлопнув ею на прощание. — Ну спасибо, — буркнул он вслед незнакомке. — Очень вы меня обнадежили. Не заботясь о чистоте одежды, Мэн Яо вышел на лестницу и сел на ступени, прислонился плечом к обшарпанной бледно-голубой стене. Как глупо было надеяться на то, что Лань Сичень каким-то чудом окажется дома! Теперь оставалось только позвонить по номеру, который дал ему Ванцзи. Может, так все прояснится. Яо вздохнул и разблокировал телефон.

***

— Давай, покажу, — Чендлер, закончив манипуляции, провел по лицу Лань Сиченя пальцами и вдруг поймал себя на мысли, что приглаживает ему бровь, чертит подушечками по впалой щеке, и никто его не отталкивает. Только настороженный взгляд стал ему ответом. — Вот, посмотри в зеркало. Лучше? Каких-то существенных изменений Лань Сичень не заметил, но, кажется, трагическая чернота под глазами уже не вызывала ассоциаций со смертельным заболеванием или систематическим употреблением наркотических веществ. В общем, он стал похож на много работающего человека, только и всего. — Вроде бы. Ой, можно забрать флейту? — Можно забрать все. «И меня, Белоснежка, и меня». Но Лань Сичень понял это в ином ключе. — У тебя там перевод Лорки на китайский… — нерешительно начал он. — Забирай. Стой, давай, я… соберу тебе волосы в хвост. — Не нужно. — Но они тебе мешают. — Как они помешают мне в машине? — ювелир пытался спорить, так что Чендлер просто переключился на командирский тон. — Иди сюда. — Ладно, но… — Лань Сичень во избежание скандала покорно подошел к нему и повернулся спиной, чего, пожалуй, делать не следовало. — Ай, ты… ты что?.. Это была ловушка. Рука Чендлера сперва пригладила ему волосы, а потом неопасно, но ощутимо сдавила шею. Черт! Нежность Пурпурного Птицееда раз за разом оборачивалась насилием, быть может, от невозможности воплотиться в полной мере, от запретности. Когда тебя награждают возмущенным взглядом и руганью за пощечину или удар — не так больно, когда отвергают с такой же яростью твои ласки. Лань Сичень нервно сглотнул. Это далось тяжело. — Ф…Флеш, я… отсюда… выйду живым? — Если будешь достаточно хорошим мальчиком, — прошептал ему на ухо командир Цзян. — Но ты подаешь мне ужасные идеи. Если б я позволил себе это раньше… — Это какой-то психоз, честное слово! — Просто побудь… прости. Прости, — Чендлер вдруг перестал играть в удушение и мягко обнял его, положив голову на плечо. — Прости меня. Чем меньше остаётся времени, тем мне сложнее. Но… побудь со мной. Столько, сколько у нас осталось. Ювелир не оставлял попыток выбраться из его железной хватки, потому что стрелки прямоугольных часов над бронированной дверью достигли заветного положения. Секунда оставалась до жизни, в которой Лань Сиченю снова придется принимать решения самостоятельно, брать на себя ответственность и заниматься другими омерзительными вещами. До жизни, где, в противовес тяготам взрослости, есть коварная лисья ухмылка Мэн Яо и его теплый, лучистый взгляд. — Я ужасно с тобой поступил, я знаю, но… — начал он, не зная, что добавить после «но». — Но ты мне должен заплатить репарации, — подсказал командир Цзян. — Ты о… ой, блин, да ты что творишь! Чендлер наконец-то его отпустил, даже оттолкнул. Лань Сичень осторожно коснулся места укуса. По крайней мере, не до крови. Но будет синяк. При дяде его, наверное, удастся скрыть одеждой и волосами, а к приезду Яо не останется и следа. На улице просигналила машина. На звук прибежала Керестани, и, пока ювелир трепал ее по загривку, сердце его разрывалось от чувства вины. Пора. Флейта и перевод Лорки на китайский остались в Нанкине. И лохматая белая псина. И дружба, существовавшая лишь в сознании Лань Сиченя, и любовь, придуманная командиром Цзяном. Все это пряталось теперь за бронированной дверью резиденции Юй. — Она ведь не поймет, куда ты делся. А ты… ты лучшее, что было в моей жизни, — сказал Чендлер, неосознанно повторяя слова сестры из адресованного бывшему мужу письма. Лань Сичень, уже стоя на пороге, тихо ответил ему: — Надеюсь, что нет.