Пластиковые пионы

Чендлер сел в кресло, скрестив руки на груди, в ожидании чувства облегчения. Он даже скомандовал своим эмоциям что-то типа «Давай!». Не вышло. Почти сразу его накрыло черной волной тревоги и отчаянного сожаления. То, что он сделал собственными руками, было непоправимо, но… Выругавшись, он выбежал наружу, чтобы успеть помахать вслед отъезжающей машине. Уехал, значит. Уехал. Вот и пусть валит к дядюшке под крыло, скотина инфантильная, а потом к своему гуаньшаненку, который после первой же истерики с выливанием кофе бросит его к чертям (в окно) и будет совершенно прав. Он пошел в ванную, открыл кран, брызнул себе в лицо ледяной водой. Легче не стало. — Ну что? — спросил Флеш свое отражение в зеркале. — Побыл в отношениях? Понравилось? «Понравилось! — заорало что-то внутри него. — Позвони, разверни машину, пусть сидит здесь, с тобой! Разве он способен справиться со своей жизнью самостоятельно? Он же наломает дров и снова прибежит к тебе — так зачем ждать?». Он не прибежит. После того, как они все испортили — он не прибежит. Собака подошла к двери, потопталась и ушла. Чендлер подумал, что ее нужно переименовать. «Керестани» выговорить просто невозможно, она и не откликалась на эту кличку — только на голос Лань Сиченя, предательница… Белоснежка говорил, что это какая-то фея из итальянской сказки? Может, ее Феей и звать? Ну правильно, сначала европейская литература, потом — права геев. Вот так это и бывает. — Нихрена тебе не понравилось, — твердо сказал себе командир Цзян.

***

— Командир, вы уронили поднос с посудой? — Что?.. — бесцветным тоном отозвался он, приходя в себя. По всей кухне сверкали осколки посуды, тончайшее стекло и белоснежный фарфор, не китайский, копенгагенский, чертовы паучихины вкусы. Охранник с отекшим синеватым носом — тот самый, которому Чендлер влепил по лицу — по стойке «смирно» стоял в арке. Вид у него был крайне взволнованный, но голос — спокойный. Чендлер догадался, о чем идет речь. Этот малый, конечно, знал, что новый хозяин резиденции Юй — абсолютный псих, и посуду перебил намеренно, со вкусом швыряя в стену полупрозрачные тарелки с золотистой каймой и бокалы на высоких ножках, куда так редко наливали вино. Но нужно сыграть роль правильно. Сделать вид, что все хорошо. Не позволить командиру пасть в глазах подчиненных еще ниже — если есть, куда падать. Даже если свидетель у этой безобразной сцены только один. Даже если свидетель дает ложные показания. — Да, — отозвался Чендлер. — Решил посмотреть, что у нас есть и… поскользнулся. — Я попрошу горничных убрать. И… — охранник замялся. — …и надо заказать новый сервиз, потому что госпожа Ло Цинъян любит хорошую посуду, а я хочу, чтобы ей нравилась обстановка в этом доме, — с наигранной живостью продолжил командир Цзян, снова обретая способность себя контролировать. — Но с этим я справлюсь сам. И… простите, я был с вами несдержан. Я полагаю, вы захотите перевестись в Шанхай или… — Нет! — неожиданно резко перебил его охранник и тут же смутился. — Прошу меня простить, командир, но… я скажу. Госпожа Цзян… то есть госпожа Ллос предлагала мне… но я хочу остаться здесь. Если, конечно, вы позволите мне остаться после того, как мы допустили… непростительную… эту… — Оплошность, — подсказал Чендлер, догадываясь, что к таким сложным оборотам подчиненный не привык. — Д-да… эту. Ее. Простите, я… не умею говорить такими фразами и… Командир Цзян медленно сел за стол и выжидающе посмотрел на охранника. — Я Репа, — выдохнул тот. — Ну чего вы смеетесь… весна девяносто третьего. Чендлер вспомнил. Это, конечно, было запрещено, но иногда сотрудники резиденции пытались притащить сюда детишек. Познакомиться ему довелось только с Репой, и то, пожалуй, потому, что того не запугали взрослые, мол, нельзя соваться к паучатам. — Ваш брат здесь работал? — уточнил он, все же не уверенный в точности воспоминаний. — Мой брат здесь погиб, — Репа снова сбился. — Ну… вы, наверное, не помните… на вашу мать покушение было и… — Мою мать много раз пытались убить. Мы со счета сбились. — Мой брат… погиб… в один из этих многих раз. И меня отдали в приют. У нас не было родителей, ну… Чендлер ощущал ужасную усталость после прошедшего дня. Он не смог уснуть, а теперь, после отъезда Лань Сиченя и очередной вспышки ярости, он представлял собой нечто вроде тряпичной куклы с опилками в голове. Он практически не понимал, что говорил ему охранник — слышал, осознавал значение слов, но ничего не чувствовал и неспособен был ответить этому парню что-то вроде «я по тебе скучал». Он не скучал. В те дни он скучал только по тому, как Белоснежка листает книжные страницы, аккуратно цепляя за уголок кончиками пальцев. Как глупо было смеяться над Янли, как глупо было презирать и осуждать ее параноидальную влюбленность, если сам влип точно так же и тогда же, но, в отличие от сестры, еще и малодушно себе врал. Тем не менее, отмахнувшись от образа одиннадцатилетнего Лань Сиченя, склонившегося над энциклопедией (тонкий профиль, острые плечи, подбритая линия волос на затылке, выглаженная рубашка, синие пуговки, отложной воротничок), командир Цзян мрачно откликнулся: — В вашей анкете указано, что вы росли в приемной семье, ваш родной отец неизвестен, а мать умерла в результате эмболии околоплодными водами. — Да, вот от этого вот. Командир Цзян, пожалуйста, я скажу, только небыстро, — Репа сжимал и разжимал пальцы, страшно переживая. — Семья меня хорошая растила, слова грубого не сказали, не то что бить или что-то такое… да только, знаете, какие-то они мне были чужие совсем. Так что… считайте, у меня никого нет. Родных, друзей, ну… я переезжал, они как-то рассосались, знаете, как это бывает… люди привязаны к месту. Чтобы дружить, надо видеться, выпивать вместе после работы. А я вот уехал… да и все разъехались. Девчонкам я не сильно нравлюсь… ой, ладно, дело-то не в девчонках. Просто мне… ну, этот дом… дело в этом доме. — В доме? — Командир Цзян, мой брат погиб, защищая этот дом, вашу мать, вас с госпожой Ллос. А я… ну, у нас же как было… считай, четыре стены и два матраса. А здесь сад, деревья эти все, жасмин цветет… — Жасмин здесь больше не цветет, — почему-то сказал Чендлер. — Ну так… новый посадить можно! — воодушевленно ответил Репа, волнуясь еще сильнее. — Мне здесь так нравилось. А вы с сестрой были такие странные… ваш младший брат еще ничего, только себе на уме, а вы совсем как с Луны свалились. Это потому, что вы богатые, и что у вас родители были в разведке, я понимаю. Вы не знали, как купить еду в уличном ларьке, зато про какое-нибудь сражение десятого века могли часами говорить… — Это Янли. — Да вы тоже… еще вы про всяких героев рассказывали, про эльфов… и у них тоже были сражения и какие-то эти… интриги. И у меня… тут вроде как был дом. Я знаю, что это ваш дом! Но я тут был не чужой и… с вами было так хорошо и весело. Командир Цзян! Вы правы. Я много думал, обсудил с госпожой Ллос и опять думал… Это вы были правы, не она… Мой брат погиб, защищая этот дом, и я… пришел сюда… чтобы… ну, делать то же самое. А мы просто их пустили и… но мы же не знали, как оно все, мы думали, вы в курсе, они сказали, что это в ваших же интересах, и они… были… Командир Цзян, дайте мне возможность исправиться! Если снова случится что-то подобное, я погибну только ради того, чтобы… Вы не прогоните меня? Из-за того, что… — Я знаю, что это вы связались с Ллос, чтобы предупредить ее о том, что я собираюсь в Ордос, — вдруг перебил его Чендлер, проваливаясь в пучину тоски от сентиментальной болтовни подчиненного. Дураку понятно, что охранник завербован этой сучкой. Человек с несчастной судьбой, потерянный, одинокий. Ее целевая аудитория. Ей достаточно сказать «иди ко мне, деточка», и такие уличные песики кидаются лизать ей ноги. — Да, командир, — Репа вдруг поник, ссутулился, и словоохотливость его иссякла. — Вы правы. Я понял, о чем вы. Но это не совсем я, это был господин Лань, и он попросил связаться с ней, чтобы… я думал, она поговорит с вами, чтобы вы… не ругали сильно ребят. Он же добрый человек. И она… — А я злой? — командир Цзян подпер голову руками. — Это вы хотите сказать? — Н-нет… «Я его сейчас до слез доведу», — подумал Чендлер. Ну и как ты собираешься работать в резиденции Юй, чучело, если ты такой нервный… Они были вдвоем на кухне — командир Цзян, измотанный событиями последних дней, бледный и раздраженный, и человек с разбитым носом, совершенно раздавленный тем, что его искренний порыв наткнулся на ледяную стену. Чендлер понимал, что Репа не врет, но ему претила идея держать подле себя неудачника, которого сбить с толку легче легкого. А еще ему было противно от собственного равнодушия. Разве не нужно обрадоваться тому, что давно потерянный товарищ по детским играм возник не пойми откуда прямо в резиденции Юй? А разве МОЖНО обрадоваться — ведь подобные появления случайными не бывают, они подозрительны, они кажутся обманом, ловушкой. Вот сейчас он расслабится, позволит себе немного приятных воспоминаний, предложит охраннику чашечку чая, вот тут-то и… — Командир Цзян, — подал голос Репа. — Я все понял. Я уже ошибся, а можно только один раз. Мне… не дадут второго шанса. Глаза у него и вправду предательски блестели. Чендлер так давно разучился плакать, что теперь, испытывая в рыданиях биологическую потребность, ненавидел каждого, кто ещё мог проливать слезы. Вот так и становятся монстрами. Вот так и становятся мразями, способными сломать шею собственной любимой сестре… если уж не удалось сломать ей карьеру. Вот так и становятся теми, кто берет силой то, что пристало дарить с нежностью. Больше никакого Чендлера Флеша, никакого А-Чэна, только Пурпурный Птицеед. «Я не хочу», — прорезало вспышкой наползающую грозовую тьму. Я не хочу, не хочу, не хочу, не хочу быть таким. — Вы получите компенсацию, — ответил он невпопад. — За полученный вами моральный и физический ущерб. Возьмите неделю отпуска. Потом пройдете повторную проверку и, если не возникнет проблем, вернетесь на работу. — Сюда? — Репа не верил своим ушам. — Простите, — Чендлер встал из-за стола. — Я плохо себя чувствую. Поговорим, когда вы выйдете из отпуска. «Может, и ничего, если он вражеский лазутчик и пристрелит меня во сне. Какая уже теперь разница».

***

Во сне его никто не застрелил. Сквозь дремоту Чендлер слышал, как персонал приводит кухню в порядок, переговариваясь шепотом. Он возвращался в реальность и вновь падал в калейдоскоп сюжетов, сплавленных из всего, пережитого им за недавнее время. Собака тяжело забралась на кровать, потыкала его мокрым носом, лизнула в лоб шершавым языком и улеглась прямо на грудь, придавив к простыням намертво. Закрыла его от кошмаров — пару часов командир Цзян проспал крепко, хоть и проснулся от неудержимого желания чихнуть. Псина уже належалась и сбежала, балда меховая. Одна шерсть от нее и никакого толку. Постель Лань Сиченя — нет, постель в гостевой комнате — была меньше и жестче, чем та, где Чендлер проводил ночи один или в компании. Вдвоем здесь и вправду тесновато, а одному — в самый раз. Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, потом, покрутившись еще, как одержимый бессонницей, натянул на голову одеяло и проговорил беззвучно, что, будучи тридцатичетырехлетним командиром самого опасного подразделения ГРУ НОАК, ведет себя как пубертатный юнец в прыщах с головы до ног и немножко — как брошенный мамкой ребенок. Не мамкой. Черт. Он резко сорвал с себя одеяло и сел. Надо забыться. Надо перебить это ощущение, которое осталось у него с детских времен. Янли тогда казалась слишком уж, неприлично, болезненно оживленной, придумывала какие-то безумные игры, хохотала, носилась по дому, а он старался не отставать от нее, подозревая, что этот балаган устраивается ради него и глупого приемыша, не уступавшего Янли в ее диких выходках. Но по ночам… по ночам, держа под подушкой книгу Джека Лондона с дарственной надписью, он думал, что ни-ког-да больше не прижмется щекой к колючему свитеру, какие отец любил носить в холодное время года. И ни-ког-да это было больше, чем все, что А-Чэн тогда знал, больше, чем Китай, чем вся Земля, чем космос, и даже мама не могла ничего сделать с «ни-ког-да». А если мама не может что-то победить… никто не может. — Добрый день, мне нужно связаться с генералом Юй, говорит командир Цзян… Алло, мам? Она не стала поправлять его, угадав по интонации, что дела плохи. — Мам, я… — Он наконец-то уехал? — Да. — Хорошо. — Мам? — Да? — Помоги мне выбрать кольцо. Я ничего не понимаю в дорогих украшениях, а нужно… сделать все правильно. Неправильно я уже сделал. Золотой ободок на мизинце почти ему не мешал.