Пластиковые пионы

— Мы нашли эту женщину, господин Цзинь. У неё есть ребёнок. Возможно, ваш. По крайней мере, он похож на вас в детском возрасте. — Для вас же азиаты все на одно лицо. — Ваше вполне узнаваемо, господин Цзинь. — Даже сейчас? Детектив промолчал. Цзинь Гуаньшань безотчетно коснулся рубцов на своей щеке. Диверсия на границе с Индией оставила следы — иначе оказалось нельзя. В конце концов, ему недолго оставалось быть молодым и смазливым. Мужчине красивое лицо ни к чему, мужчине следует иметь твердый член и туго набитый кошелек. Рано или поздно он превратился бы в того, кем стал сейчас — потрепанного жизнью мужика с обожженным лицом и кривой лисьей ухмылкой, который лапает девчонок в барах, а они знай себе хохочут и бьют его по рукам. Впрочем, размалеванные красотки в коротких юбках могут шлепать его по рукам сколько угодно. Пока он платит за выпивку — и за последующую ночь — любая из них будет считать его красавчиком. Цзинь Гуаньшаню нравилось в Бирмингеме — вернее сказать, в худшем районе Бирмингема, куда и полиция совалась только затем, чтобы получить взятки и бесплатные минеты. Он сдружился с парнями из местных банд. Противоборствующих. Возможность пропустить с ним стаканчик дерьмовейшего бурбона становилась поводом для перемирия. В считанные дни из «узкоглазого старикана» он превратился в «китайского папочку», в «папашу Цзиня», который прекрасно разбирается в оружии, говорит на десятке языков и знает кучу душераздирающих историй, где дезертирам в задницы суют побеги бамбука, а отрубленным конечностям и счета нет. Иногда он даже чувствовал, что у него есть дом. И дети. Сейчас, сидя в баре, они с детективом, щурясь на неоновые вывески и тихо переговариваясь, цедили бурбон, который мог быть и получше, но Гуаньшань из всего разнообразия здешнего пойла мог пить только это. Остальное вызывало у него страшнейшее похмелье. Возраст не тот. — Как странно, я ведь думал о ней вчера, когда имел одну цыпочку, — заметил Цзинь Гуаньшань, помолчав; он и забыл, что оплатил услуги частного детектива, чтобы отыскать единственную из своих любовниц, о которой ничего не знал. Время платить по счетам. Еще в Китае он начал наводить справки — нет ли у кого из его прошлых увлечений детей, которые могли бы оказаться его наследниками. Нашелся только один. Цзинь Гуаньшань, конечно, не брезговал контрацепцией, никаких дурацких мыслей про «нюхать розы в противогазе» ему и в голову не приходило, еще чего — лечись потом от какой-нибудь дряни… Но ведь случаются же осечки? Одна нашлась. Цзинь Гуаньшань признал сына, переписал на него кое-какое имущество — пусть пацаненок растет в достатке. И не могло же так оказаться, что из сотен женщин, которых он поимел, понесла только одна? Это же статистически невозможно! — Вы тратите слишком много денег на шлюх, — заметил детектив. Ишь, поучает еще. — Ну, как патриот, — язвительно ответил Цзинь Гуаньшань, — я не могу допустить, чтобы моих бедных соотечественниц, оторванных от родины и семьи, трахали местные дикари, что белые, что черные. Вы же ничего не понимаете в женщинах. А я щедр… и нежен. Кто ещё поддержит бедных девочек, если не я? А за мою доброту они даже готовы стерпеть моё нынешнее лицо. — Или за ваши деньги. — А что у меня есть ещё? Кстати, она замужем? — Мэн Ши? Нет, одинока. Много работает. — Подкиньте и ей деньжат… от анонимного благотворителя, — он щелкнул зажигалкой. — Так, чтобы не привлекать внимания федералов. Выясни, точно ли мой мальчишка. Я готов сделать единовременное пожертвование, но кормить чужого ублюдка не стану.

***

Девчонка накидалась так, что он даже сомневался, не заблюет ли она ему костюм, пока он тащит ее в комнату на втором этаже. Впрочем, хоть она с трудом держалась на ногах, но цеплялась за него страстно, дышала в шею и лепетала то на английском, то на китайском что-то вроде «трахни меня пожестче, папочка». Маленькая, худая, с плоской грудью, она сошла бы за ученицу средней школы, но ей было почти семнадцать. Ярко-алая помада смазалась, и оттого шлюшка еще сильнее походила на школьницу, укравшую мамину помаду и туфли на каблуках. Вот в этом прелесть миниатюрных женщин — их легко подхватывать на руки, бросать на постель и наваливаться всем телом, даже если сам ты тощ, как жердь, и ростом не вышел. Стены были тонкими, почти картонными, и в соседней комнате одна из работниц борделя стонала и выла так, что дурак бы распознал бездарную актерскую игру. Кровать, на которой валялась, хохоча и хватая Цзинь Гуаньшаня за руки, его сегодняшняя любовница, была застелена вытертым, пропахшим куревом и потом покрывалом. — Папочка, сними с меня трусики, — невнятно промурлыкала девчонка. Ну, если женщина просит… Цзинь Гуаньшань наклонился и развел ее стройные ноги в стороны, чтобы добраться до незначительного куска кружева, ненадежно скрывающего самое главное в женщинах. Тот, кто все это время скрывался за пыльной, выцветшей шторой с кистями, сделал пару шагов и воткнул ему в шею шприц.

***

— Кого я вижу! — просипел Цзинь Гуаньшань, приходя в себя. В глазах у него двоилось, стены в подвале, куда его затащили, шли волнами. Но ее, эту тварь, он узнал бы, даже ослепнув. Годы никого не щадят, но ее странная красота, жестокая и даже грубоватая, только расцветала. Потому, быть может, что в ее красоте не найти было прелести, очарования, свежести — всего того, что свойственно юности, всего того, чего требуют от женщин, пока косметика и пластическая хирургия еще способны скрыть следы жизненного опыта. В ее красоте была власть и сила, а власть и силу приобретают с возрастом. Тяжелые вьющиеся волосы с трудом удерживала изящная шпилька, на мертвенно-бледном лице лиловели великолепно очерченные губы, но совершенно четко он видел лишь крупные руки, увешанные перстнями. Эта женщина разгуливает, осыпанная с головы до ног драгоценными камнями, по злачным местам, и никто даже взглянуть на нее не посмеет. Такая уж она, Красная Паучиха, Юй Цзыюань. Его запястья стягивала веревка, ноги были плотно привязаны к ножкам стула, а кляп из его рта вынули так грубо, будто вместе с ним собирались выдрать пару-тройку зубов. Вокруг него стояли женщины, которых, кажется, он видел в борделе. В борделе, на улице, за барной стойкой, в палатках с уличной едой, повсюду, везде, эти неприметные женщины — или неузнаваемые в боевой раскраске дешевых шлюх. Армия Юй Цзыюань. «Цзыдянь». — Здравствуй, дорогой, — она подошла ближе. — Я привела тебе женщин, которые тебе так нравятся. Только они вооружены. — Это ты на свой вкус подбирала. Хочешь меня о чем-то спросить? — Нет. Я хочу тебя убить. Не то чтобы он не ожидал такого поворота событий, но вяло попытался протестовать: — Я гражданин США. Какое право… — А я — Красная Паучиха, и мы в борделе в Алабаме. Тебя через пару дней найдут по частям в мусорном баке на окраине города. В убийстве и ограблении обвинят банду, на чьем счету уже десяток жертв. Ты с ними якшаешься — мало ли, что вы не поделили… Ты получил гражданство, пойдя на сделку с мразями из правительства. Ты многое мог сделать, Гуаньшань, чтобы замести следы, но какие-то уроды попытались добраться до моих детей. И я знаю, откуда взялись эти мрази. Так что не обессудь. Мы славно повеселились в свое время, но мне стоило перерезать тебе глотку еще тогда, когда ты ушел из «Цзыдянь». — А во что ты превратила «Цзыдянь», психопатичная ты сука? — сплюнул Цзинь Гуаньшань, зная, что терять ему нечего. — В карательный отряд, пляшущий под дудку правительства? В шайку головорезов, которые убивают тех, на кого укажет партия, лишь бы эти ублюдки не замарали собственные ручонки? — Что еще ты мне скажешь? — Мы хотели свободы! Как беспомощно, как нелепо прозвучало слово «свобода» в устах связанного мужчины, окруженного вооруженными женщинами. Ему, впрочем, было все равно, что говорить. Он знал — Цзыюань даст ему высказаться, но ничто не изменит ее решения. Ей ничего от него не нужно — ни обещаний, ни посулов, ни ценных сведений. Она пришла его убить. Она его убьет. — Ты хотел только свободы трахать всех подряд, не обманывайся, и она была у тебя всегда. Баб и денег. Кто виноват, что наши враги предложили тебе больше? — Нет, мы… мы устроили эту бойню, чтобы «Красные пауки» могли… мы хотели изменить мир, помнишь? Мы хотели, чтобы «Красные пауки» получили независимость, мы не хотели играть по чужим правилам, и что в итоге? Наемнический отряд? Ты убьешь меня, я знаю. Но… но диктатура в Поднебесной будет стоять на твоих плечах, и однажды, Цзыюань, эта гидра сожрет кого-то из твоих детей, если они не захотят ее кормить. Юй Цзыюань присела на корточки напротив него. Теперь он видел брошь у ворота ее черной рубашки, лиловый бархат пиджака. Ласково она коснулась его обожженной щеки. — Может быть, Гуаньшань. Но вот только сначала я сожру твоих. Твой старший уже подросток, правда? Я его видела на концерте. Ему сейчас нелегко петь, голос ломается. Совсем на тебя не похож… Такой сладкий пирожок. Но обещает вырасти интересным мужчиной… а, наверное, уже и не обещает. А вот про младшего я узнала буквально пару дней назад. Совсем малыш, и не подумаешь, что школьник. Он когда-то верил, что на пороге смерти ничто не заденет его, ничто не заставит сдаться, молить о пощаде. Он верил, что встретит смерть с гордо поднятой головой, а не мольбами о пощаде. — Не… не трогай моих детей, не трогай детей! — никогда прежде Цзинь Гуаньшань не думал, что с таким жаром выкрикнет ей в лицо слово «дети». — Так ведь ты первый начал. Она была права. Он целился в «паучат». Вернее сказать, сдал координаты тем, кто целился. Паучье племя должно исчезнуть с лица земли, иначе миру не видать спокойствия. Но одно дело — «паучата», демоническая кровь, пурпурная отрава, текущая в жилах, и совсем другое — его мальчики, ни в чем не повинные мальчики, которым никогда не узнать своего настоящего отца. Мальчики, с которыми он не сыграет в футбол, не прочтет книжку на ночь, не выслушает жалоб на учителей и не подскажет, как подойти к девчонке на танцах, чтоб точно не отказала. Ничего из этого не сделает и Цзян Фэнмянь для Цзян Чэна. Но Паучиха растит своих детишек для войны, а не для жизни — к чему им книжки и танцы? — Убей меня, и все закончится, — прошипел он, дернув углом рта. — Дети-то мои что тебе сделали?.. — Убью, — Паучиха удивительно нежно улыбнулась; легким движением она вынула шпильку из густых волос, и смоляной водопад упал ей на плечи, на спину. — Но не так быстро. Все с такой же теплотой глядя на своего пленника, она коротко замахнулась и с нескрываемым удовольствием воткнула шпильку, последний подарок мужа, в глаз Цзинь Гуаньшаня.

***

— Добрый день, — Юй Цзыюань, стуча высоченными каблуками, вошла в крошечную, бедно обставленную, но очень чистую квартирку. Несмотря на скромность обстановки, все, что там было — мебель в отгороженном закутке, который, видимо, играл роль «рабочего кабинета», живописные абстракции в пластиковых рамках, сухие ветки в стеклянных вазах — выдавало отличный вкус обитательницы. Где-то тут должен быть еще и уголок сына — видимо, за ширмой. — Дорого она вам обошлась? — Паучиха провела острым ногтем по черному лаку. — О, мне отдали ее совершено бесплатно, — Мэн Ши улыбнулась. — Один старый мастер… к сожалению, уже не с нами. Так что я могу для вас подобрать? Как узнала госпожа Юй, эта женщина время от времени давала индивидуальные консультации по подбору украшений клиенткам магазина, в котором работала, и их подругам. Ее имя передавали из уст в уста — уж кто-кто, а мисс Мэн знает, где купить такие серьги, что лицо засияет, а глаза станут яркими, как звезды, и никакой косметики не нужно. Она знала все ювелирные магазины, все барахолки, всех мастеров и коллекционеров в городе. Она не водила клиенток к конкурентам — она водила их к художникам, держащим убыточные мастерские, пьющим, живущим впроголодь, но умеющим вытачивать из кораллов фантастические бусины, а старинный нефрит соединять с барочным жемчугом, как смешивают ингредиенты эликсира бессмертия; она водила их к студентам, не гнушавшимся вырезать подвески из алюминия и покрывать бронзовой краской из баллончика. Она с вежливой улыбкой входила в обиталища бывших хиппи и сумасшедших художниц, раз за разом выпиливающих из дерева одну и ту же кошачью морду, чтобы украсить ее бисером и блестками. Она-знала-вообще-все. И где найти украшения Дональда Клаффлина или Артура Смита, о которых даже их биографы слышали только краем уха — тоже. «Мисс Мэн» умела договариваться, торговаться, обещать, улыбаться и налаживать связи. И превращать убогую конуру в интерьерный шедевр — тоже. Она чертовски много работала, крутилась, как могла, и госпожа Юй видела, что брючный костюм на ней — не новый, но сидит он безупречно, а блузка под ним — из дешевой синтетики, зато идеально подобрана по цвету. Красивая женщина. При иных обстоятельствах госпожа Юй закрутила бы с ней роман. В текущих обстоятельствах она доблестно играла роль богатой клиентки. — Мне нужно что-то… вы говорите на китайском? — Конечно, — Мэн Ши тут же отбросила свой безупречный английский «цветной мигрантки, которая хочет быть лучше белых, потому что иначе ей не выжить». — Так чем я могу вам помочь? — Мне нужно что-то наше, — задумчиво произнесла Паучиха. — Но, знаете, без драконов или, страшно сказать, жаб. Что-то утонченное… что-то, что могут понять только посвященные. Мне важно исполнение… материалы меня не волнуют. Пусть это будет самый дешевый коралл, агаты, все равно. — Но если вы можете позволить себе такие украшения… — Мэн Ши бросила взгляд на ее аметистовую брошь. — Я могу себе позволить все, что я хочу, а я хочу китайское. Вдали от родины хочется чего-то… родного. А кстати, вы не думали о том, чтобы продвигать азиатских ювелиров в США? — О, — Мэн Ши энергично кивнула. — Это отличная идея, однако я… — Мама, я вернулся! — в их разговор вмешался низкорослый парнишка, ворвавшись в квартиру, как вихрь. — Ой, здрасьте! Паучиха опасно улыбнулась ему. Вылитый Гуаньшань. Уши, глаза и кривая ухмылка — больше в нем ничего и нет. — А-Яо! Ты почему не в школе? — строго спросила Мэн Ши. — Простите, госпожа Юй, это мой сын. Дайте мне минутку. Малыш, я работаю, ты пока можешь пойти на кухню и… — Вы очень красивая! — сообщил мальчик Паучихе. — Только эта брошка вам не идёт. — Разве? — светским тоном переспросила госпожа Юй. — Вы молодая, а такие носят бабушки. У бабушки Джоди из нашего класса есть похожая, только со стекляшками. У вас-то камень. — А-Яо! — Мэн Ши наконец-то вышла из оцепенения, щеки ее вспыхнули. — Госпожа, простите, он у меня просто очень… — А какая мне брошка подойдёт? — очень серьезным тоном поинтересовалась Паучиха. Ребенок начал ее несколько забавлять. Яо сосредоточенно засопел. — Придумать не смогу, не получается. Смогу выбрать! — Госпожа Мэн, ваш сын может поехать с нами? Я на машине, с водителем. Я бы хотела получить мнение нескольких… экспертов. Когда они, объехав половину Чикаго, возвращались — Мэн Ши с круглой суммой денег за услуги, Мэн Яо с пакетом сладостей от благодарной Паучихи, а сама Паучиха с роскошным резным лотосом, в сердце которого скрывается бриллиант — длань судьбы отвела меч от головы случайной любовницы и сына «красного князя» Цзинь Гуаньшаня.

***

Баошань Саньжэнь ждала Паучиху в парке, сидя на скамеечке. Накрапывал дождик. Она пониже надвинула козырек кепки. Любой прохожий принял бы ее за мужчину, переживающего не лучшие времена. Баошань вытащила из кармана замызганной куртки банку пива, сделала глоток, глянула на часы. Опаздывает, дрянь. Госпожа Юй, поплотнее запахивая на себе объемное фиолетовое пальто, подошла к ней сзади. — Бу! — Тьфу на тебя, — буркнула Баошань. — У меня ж рефлексы! Я ж тебя и придушить могу. — Ты-то можешь, — Паучиха села рядом. — И чего там? — Ничего. Милая женщина, славный мальчик. Об отце ничего не знает. Она воспитывает ребенка одна, никто ей не помогает. Связей ни-ка-ких. — Они живы еще?! — Баошань возмущенно посмотрела она Паучиху. — Ты сдурела?! Давай хоть пожар организуем, а то ведь это гуаньшаньское семя… — Ты когда-нибудь убивала ребенка? — перебила ее Юй Цзыюань. — У меня четыре аборта, все девки. — Я про… я не про это. — Это тебе можно, — Баошань Саньжэнь сделала еще глоток и проигнорировала вопрос Паучихи. — Плодиться, как кошка, отлизывать подчиненным на глазах у мужа, быть милосердной. У меня-то все просто. Есть я и цель. И пуля. Не можешь ты — ну, давай я. Прикажи! Мне плевать — мужчина, женщина, ребенок, старик. Все равны. — Нет ни эллина, ни иудея, — процитировала госпожа Юй. — Поехали домой. — Но… — Я приказываю ехать домой. Баошань еще немного посидела на лавочке, допивая пиво, и затем, сунув руки в карманы и ссутулившись, широким шагом направилась вслед за Паучихой, элегантно балансировавшей на своих головокружительных каблуках.

***

Смывая тонизирующую маску для лица и прикидывая, какие брюки будут лучше смотреться с белым пиджаком, Мэн Яо не знал, сколько раз избежал смерти. И не знал, что нарядная тетенька с таким же разрезом глаз, как у его мамы, вернувшись в Китай, надела брошь с ажурным лотосом в оперный театр, где шепотом поясняла тонкости сюжета постановки мальчику с грустными глазами и длинными нервными пальцами. Мальчику, которого и которому, спустя годы, суждено было Мэн Яо полюбить.