Пластиковые пионы

— Штраф-то за второго платили? — старик с интересом рассматривал фотографию, где его старший сын и невестка позируют с новорожденным ребенком. Лань Цижень отмахнулся. — Нам можно. — Вот всегда у вас так, все-то вам можно, — отец пристально смотрел на фото, будто пытаясь запомнить каждую черту запечатленных на нем людей. — Как будто не в Китае живете. И ты из постели в постель скачешь. Ты хоть женись, красавец! Мать вон волнуется, что ты путаешься с кем попало. Только на нормальной женись, а не как брат. — Ты-то с матерью разъехался, а еще советы раздаешь, — буркнул Лань Цижень, щелкая зажигалкой с нефритовым корпусом. — Можешь оставить себе. Если напишешь нынешний адрес, я тебе еще пришлю. Я много снимаю. Ты в дом зайдешь? — Нет, я… проездом. Мне пора. Глядя вслед его удаляющейся фигуре, Лань Цижень вспомнил, как отец уезжал ТОГДА, ничего и никому толком не объяснив. Воспоминание это закрепилось подзатыльником от матери — «нечего взрослые разговоры подслушивать!». Но в тот день — лишь несколько минут — она казалась совсем другой. Они стояли в саду, отец — с одним хлипким чемоданом, высокий, тощий, и, когда он обернулся взглянуть на взлетевшую с ветки птицу, его круглые очки в тонкой металлической оправе остро сверкнули. Мать то гладила лацкан его коричневого плаща, то поправляла ему шляпу, второй рукой нетвердо опираясь на трость. На ней было старомодное синее платье в мелкий цветочек, перехваченное в талии узким поясом, в волосах трепетала белая лента, которую отец рассеянно ловил и накручивал на палец. Лань Цижень впервые, кажется, видел мать не в брюках. Братья Лань очень мало знали о своих родителях. Происхождение баснословного состояния матери, ее власти и влияния, причины того ужаса, который она внушала даже Красной Паучихе, остались для них тайной; говорили, Губительница когда-то сыграла решающую роль во время боевых действий в Маньчжурии, а супруга ее называли военным трофеем, но никто из взрослых, упоминавших об этом при «ланьских мальчиках», не снисходил до пояснений. Взрослея, дети вовсю пользовались теми возможностями, которые дало им положение матери, не задумываясь, какую она заплатила цену. — Я не смогу тебя защитить, дурак, — говорила она; и еще говорила что-то, но тринадцатилетний Лань Цижень, прячась за деревом, не слышал. — Не смогу, если ты будешь далеко. — Ничего, — отец оставил в покое ленту и перехватил ее запястье, прижал ладонь к своим губам. — Иди домой, замерзнешь. Я приеду в гости, как обустроюсь. — Ты там с голоду без меня не помри, — хмыкнула Губительница, быстро поцеловала его в щеку и пошла к дому, прихрамывая. По пути она поймала за ухо Лань Циженя, отвесила ему подзатыльник и отпустила, проявив исключительное милосердие.

***

Генерал Лань, исхлестав чикагского мальчика бесцеремонными, грубыми вопросами, вдруг вспомнил свою последнюю встречу с отцом — вот он, уже будто и не такой высокий, каким его видели прежде сыновья, шагает прочь по многолюдной улице, запахивая на себе поплотнее истрепанное пальто. С Ланями ужиться сложно. Нечего и начинать. Вэй Усяню удается, похоже, но Вэй Усянь вырос с Ванцзи и врос в него всей душой, тут уж ничего не поделать. А этот… А этот, придя в себя, поднял на генерала медовые глаза и произнес с чуть большим напором, чем все, сказанное прежде: — В таком случае… я буду говорить только за себя. Я… люблю вашего племянника. Я люблю Лань Сиченя. Но я приехал как его агент и друг. Я не хочу, чтобы мои чувства к нему влияли на то, как будут развиваться события. «Люблю»! Вот наглец. Эти американцы так прямолинейны… — Вы знакомы с ним пару месяцев, как вы можете с такой уверенностью говорить, что любите его? — уточнил генерал. — Нет, мы знакомы… четыре года, я был на выставке в Шанхае. «Это что еще за новости?» — подумал генерал Лань. Какие еще четыре года?! Почему никто не доложил! Так вот что это было за страдание, вот откуда взялись тогда эти синяки под глазами, запавшие щеки, колкие ответы, бессонницы и голодовки — не ты ли, чикагская лиса, тому виной? А что ты о любви плетешь, зараза? — Вы общались все это время? — спросил Лань Цижень таким тоном, что кто-нибудь послабее Мэн Яо на всякий случай уже умер бы. Гуаньшаненок и глазом не моргнул. — Нет, но я видел его работы. Он потрясающий художник. Поверьте, когда я увидел его пластиковые пионы, для меня уже не имело значения, как он выглядит, какой у него характер и семейный статус. — А вы были в курсе его семейного статуса? — Нет, не был, — Мэн Яо сбился, немного помолчал. — Я бы не инициировал отношения, зная, что человек состоит в браке. Это моя оплошность, если бы я лично занимался всем, что касается документов, думаю, я бы знал. Но… это не помешало бы мне его любить. — Не нуждаясь в ответном чувстве? — Мне достаточно быть рядом с человеком, которого я люблю, на каком угодно… положении. Генерал Лань, в моей жизни было много любви. У меня прекрасные отношения с матерью, люди, с которыми я был близок, ценили меня и берегли мои чувства. Мне не нужно умолять о любви, выпрашивать или добиваться ее. Я готов ее дарить. Генерал Лань вздохнул. Вспышка гнева прошла без следа. Ему хотелось рявкнуть погромче — идиот, я сам в такое влез, но принесло ли мне это хоть немного счастья? Но не хотелось говорить даже самому себе, что только «такое» ему все счастье в жизни и принесло. Он вдруг проникся к Мэн Яо тревожным сочувствием. Этот глупый ребенок приехал сражаться не за обладание Лань Сиченем, нет — за право говорить о своей любви всем, кто встретится ему на пути. В Мэн Яо сквозило несомненное, удручающее сходство с Цзинь Гуаньшанем, когда угол его тонкого рта дергался, стремясь исказить нежное лицо жуткой лисьей гримасой, в голосе на верхних тонах звучало очевидное родство с этим трижды проклятым подлецом и предателем, но было и что-то другое, звонкое, отчаянное, честное, как обагренный кровью клинок в старинной легенде. Бедный мальчик. Бедный, бедный мальчик. И генерал, глядя на него, слишком живого в этом мертвом пыльном доме, мог сказать только одно: беги. Но сказать ему «беги» означало лишить Лань Сиченя шанса. А не сказать ему «беги» означало дать всем ложную надежду. — Господин Мэн, вы молоды, в вас говорит юношеский максимализм. Сколько вам? Лет двадцать? — Двадцать восемь. — А выглядите подростком… Что ж, еще год-другой — и вы захотите стабильности, заботы, постоянства… а вам он этого не даст. — Генерал Лань, за стабильность, заботу и постоянство отвечаю я, — резко ответил Мэн Яо. Он начинал заводиться, но все еще сохранял удивительное самообладание. Лань Цижень думал о том, где предел терпения у этого ребенка. — У вас было восемьдесят партнеров, вы со всеми отвечали за заботу и постоянство? — Нет, я отвечал за хороший секс, но в себе я уверен. Если я принимаю решение, я не склонен его менять. — А в Лань Сичене? — генерал подался вперед, ощущая, как бывалый вояка, что ход сражения вот-вот переломится. — Господин Мэн, ваши слова звучат красиво, однако… что, если вы и правда не единственный? Что, если он… действительно завел… еще одни отношения? В Нанкине, с высокопоставленным военным. Сичень красив, он многим нравится. У него очень сложный характер, но он производит впечатление. Вы примете это? Примете, что у него появился кто-то другой? — Я приму все, если он будет счастлив. — Врете. Мэн Яо вскинул голову. Где-то под маской очарования уже закипала ярость. — Генерал Лань, я буду откровенен, насколько это вообще возможно, — произнес он, явно сдерживаясь титаническим усилием. — Вы можете меня осуждать. Вы можете меня провоцировать. Вы можете делать что угодно. Я никуда не денусь. Можете меня убить и закопать, и гроб сверху памятником Мао придавить — поверьте, это не поможет. Жена, семья, любовники, вся королевская рать — плевать, меня ничем не напугаешь. Я буду действовать только в его интересах. Единственное, что мне нужно — это его счастье, благополучие и безопасность. И я готов за это бороться хоть со всей армией Китая, хоть со всеми армиями мира. Я уйду только в одном случае — если он добровольно, свободно и открыто скажет, чтобы я исчез из его жизни. Сам. Лично. Но это не гарантия, честно говоря. — О, господин Мэн, а вам известно, кто ваш отец? — неожиданно для самого себя спросил генерал. Американец споткнулся, удивленно заморгал. — П… простите, как мы… почему мы перешли к этому вопросу? — Потому что это тоже может встать между вами, если не встали жены, любовники и вся королевская рать вместе с памятником Мао. Вот черт! Безо всякого предупреждения гравюра, висящая на стене, сорвалась со своего места и упала, усеяв пол осколками стекла. В них мелькнуло, искаженное, искривленное, неуловимое белое отражение — быть может, солнечный зайчик.