Пластиковые пионы

— Молчи, — резко сказал Яо прежде, чем Лань Сичень вообще открыл рот. — Молчи, пожалуйста. Дай мне минуту. Ювелир не собирался тратить эту минуту попусту. Он прижал своего агента к себе, буквально вцепился в его волосы и поцеловал так, будто настали последние минуты существования человечества, а они двое чудом избежали смерти. Яо, сперва поддавшись, все же аккуратно отстранился от него, но Лань Сичень взглянул умоляюще и быстро сказал: — А-Яо! Я бы зацеловал тебя с головы до ног, и, прошу тебя, дай мне нацеловаться с тобой до того, как ты начнешь задавать вопросы, я на них отвечать, и… мы опять друг другу наговорим чего-нибудь… не того. Я наговорю. А я… наговорю, наверное. Иди ко мне, иди сюда, пожалуйста. Яо испытывал очень сильное волнение. Его сердце колотилось так, будто он только что пришел первым на короткой дистанции. Он всерьез боялся потерять над собой контроль, уткнуться носом в грудь Лань Сиченя и рыдать от облегчения и боли одновременно. Каждое слово, каждое действие, каждое прикосновение ювелира только приближало грядущий шторм. Но Яо не дали отдышаться и придти в себя. Его целовали и целовали — кончик носа, переносица, угол глаза, каждый сантиметр кожи на лице, и оставалось только подчиняться и балансировать на тонком канате, протянутом над бездной. Вот сейчас сухие губы Лань Сиченя коснутся его шеи, места за ухом, чего угодно — и все. Но разомкнуть руки, сделать шаг назад Мэн Яо уже не мог, потому что оторваться от любимого человека хоть на секунду было равнозначно тому тысячелетнему расставанию, которое они оставили позади. «Он здесь, он жив, он меня целует», — думал Яо. Не осталось ничего непреодолимого, кроме его любви, ничего неотвратимого, кроме разрывающей сердце нежности, ничего непобедимого, кроме ласкающих его щеки холодных рук, противостоять которым он никогда бы не смог и никогда бы не захотел. Яо пытался прошептать что-то вроде «я люблю тебя», но получился у него то ли судорожный вздох, то ли всхлип, а потом его губами снова завладели губы Лань Сиченя, и о чем тут было говорить?.. Он все видел — и заострившиеся скулы, и кое-как замазанные синяки под глазами — о, лжец! Он чувствовал, забираясь руками под джинсовую куртку, как хорошо прощупываются ребра под растянутой футболкой. Что бы ни случилось за это время, единственное, чего Яо теперь хотел — чтобы Лань Сичень позволил себя обнимать, позволил себя беречь, позволил заботиться, дал окутать себя лаской, разрешил быть с ним. У Яо было очень много вопросов, но они летали где-то будто даже и не в его сознании, потому что любое из лихорадочных прикосновений, которые он дарил и получал, значило неизмеримо больше, чем… Чем всё на свете. В голове у Лань Сиченя роились совершенно другие мысли. Он думал о том, что Яо, наверное, сегодня узнал о нем слишком много. Что сказал ему дядя? Лань Сичень видел раскрытый альбом на столе. Вопроса «а это кто?» достаточно, чтобы получить весьма однозначный ответ. Там нет свадебных фотографий, но там есть Янли, оборачивающаяся через плечо с лучезарной улыбкой. И есть Чендлер, обнимающий «лучшего друга» за плечи — там их разница в габаритах еще не навевает ассоциаций с обложкой маньхуа о мужской любви. И еще хуже, если дядя все так же верит в слухи о них с Чендлером… о, слухи ли это? Слухи ли это, если он ничему, ни разу не сопротивлялся, принял все как должное? Выходит, он… предал своего А-Яо? Теплого, маленького, беспокойного лисенка, который так добр к нему, так бережен? А сам Яо-то почему здесь? И если Яо приехал сюда, в резиденцию, если Яо смог отыскать дорогу в этот мрачный, пыльный дом… у них достаточно поводов, чтобы этот поцелуй — или следующий, или тот, что через сотню — стал последним. Может, пора запастись поцелуями на всю оставшуюся одинокую старость? Он дурак. Абсолютный дурак. Если по глупости своей он лишится возможности целовать мягкие губы своего чикагского солнца, отводить со лба челку, вдыхать запах и видеть трепет ресниц, сжимать в объятиях тело, одновременно такое хрупкое и сильное, то… кого винить? Я его потеряю. Если он знает хоть что-то… я его потеряю. Вжимая пальцы в его затылок и чувствуя, как руки агента скользят по спине, он пытался успокоиться, он уговаривал себя, что, если что-то в его истории окажется для Яо чересчур… это придётся принять, иного выхода нет; принять и жить дальше той жизнью, которой он и жил до поездки в Чикаго. С одной лишь разницей — все лучшее он разрушил своими руками. Теми же руками, которые вырезали из пластика лепестки золотых, янтарных, медовых пионов. Теми же руками, которые трепали волосы А-Яо, спускались ему на талию… Яо устал стоять на цыпочках, Сичень устал к нему наклоняться, и они, не размыкая губ и объятий, опустились на узкую кровать, но ювелир почти сразу перебрался на пол и, сам не понимая этого, целовал Яо, стоя перед ним на коленях. Его ладони устроились на бедрах Яо; тот теперь хаотично гладил его по лицу, по плечам, по голове, не разбирая. Это продолжалось недолго, почти сразу они оба оказались на полу, и, как в полузабытом сне, Яо навис над ним, отвлёкся, чтобы взглянуть ему в лицо. На щеку Лань Сиченя упала слеза. Амбициозный американский галерист Мэн Яо плакал, предчувствуя, что плакать ему придётся почти все время в Шанхае. — Не надо, — прошептал Лань Сичень, вытирая его слезы. — Не надо, прости меня, прости… — За что?.. — За… А-Яо, у меня… наверное… много поводов просить у тебя прощения. Напряжение схлынуло, теперь они просто сидели на полу рядышком. Яо, сдерживая слезы, устало положил голову Лань Сиченю на плечо, тот обнял его, прижал к себе. Настало время оглядеться, и Мэн Яо вдруг понял, как странно выглядит комната Лань Сиченя в сравнении с гостиной и переговорной. Она была слишком скромной, аскетичной — заваленный материалами для работы стол, книжный шкаф, кровать с синим покрывалом, где не уместиться вдвоем, стены покрыты плакатами и афишами оперных постановок, акварелями под стеклом, вырезками из журналов и набросками, просто пришпиленными булавками к обоям. Некоторые наброски узнаваемо сделаны рукой обитателя комнаты, некоторые — резко, энергично, черно. На подоконнике стояла узкая синяя ваза с сухими ветками. Лань Сичень медленно подтянул колени к груди. На нем были темно-серые джинсы с прорехами на коленях, и почему-то в этой комнате и этой одежде он казался совсем уж подростком. Они оба молчали. Снизу, из гостиной, донеслись тихие звуки джазовой музыки. Генерал Лань, видимо, заскучал. — Я тебе волосы придавил, кажется, — наконец сказал Яо. Черные пряди и вправду выбились из хвоста и, отводя их, Яо совершенно ясно увидел синяк, который нельзя списать на падение с лестницы или встречу с поручнем в электричке. И вообще ни на что, кроме следов чьей-то страсти. «А вот сейчас у меня будет инфаркт», — подумал галерист. В ушах у него зазвенело. «Я все приму», — какую-то подобную ерунду сказал он генералу несколько минут назад. Но он сказал это до того, как увидел багровый след на белой коже, оставленный… тем, другим. Теперь, наверное, ему не удалось бы подняться с пола самостоятельно — в ногах как будто превратились в вату те мышцы, которыми он так гордился. — Я думал, ты приедешь позже, — сказал Лань Сичень, забывший, что именно ему стоило прятать под воротником и волосами. — Я бы встретил тебя в аэропорту, с цветами, как полагается. — Я не мог с тобой связаться, — тихо ответил Яо. — Я не мог до тебя дозвониться, ты не отвечал на мои сообщения, я чуть с ума не сошел… Что мне оставалось делать? И я… в общем, твой брат дал мне номер вашей резиденции. — Но… тебе должны были сказать, что я у отца… в горах. — А ты действительно был у отца в горах? — Был. И там действительно проблемы со связью. — Ладно. Яо выбрался из его объятий. Лань Сичень отпустил его, пересел с пола на кровать, помог ему подняться. — В каком отеле ты остановился? — В первом попавшемся, где увидел слово «бассейн». Я подвернул ногу после твоего отъезда. Бегать пока не смогу, — Яо с трудом перешел в вертикальное положение. — Ладно, слушай… тебе, наверное, нужно отдохнуть с дороги. Я пойду. Нужно поблагодарить твоего дядю за гостеприимство, интересную беседу и чай. Увидимся завтра. Я тебе напишу. Нам обоим нужно придти в себя. До Лань Сиченя — как всегда, с некоторым опозданием — дошло, что происходит нечто, не облеченное в слова. — А-Яо! — он схватил своего агента за руку. — Стой, не уходи, что… тебе что-то про меня сказали? Его встревоженный вид почему-то задел Яо. — Ты себя в зеркало видел? — безжалостно ответил он. — «У отца в горах»? Что с тобой было, почему я ничего не знаю, почему меня не было рядом? Почему ты не позволил мне быть с тобой рядом?! Ювелир выглядел растерянным. Полураспущенные волосы, прокушенная губа, почти стершийся после их бурного приветствия грим под глазами, бледность, впалые щеки и ЭТОТ испуганный взгляд в сочетании стали для Мэн Яо укором, и он остановился. Он же только что умирал от благоговения, прижимаясь всем телом, всей душой к «своей пропаже» … только что благодарил судьбу за то, что Лань Сичень хотя бы жив… и вот в нем говорит другое — разочарование, обида, ревность. Теперь Мэн Яо опасался не разрыдаться, а устроить форменную истерику. Клокотало в нем что-то невыразимое. — Я… слушай, давай не будем… — Лань Сичень умиротворяюще погладил его по щеке. — А-Яо, милый, я не хотел… не кричи, я постепенно тебе все объясню, просто мне нужно время. — Хорошо. Я дам тебе время. Я здесь недели на две, так что… позвони, когда придумаешь логичное, взвешенное, внутренне непротиворечивое объяснение. Всему. Мэн Яо отчеканил это, вышел, закрыл за собой дверь, дошагал до середины лестницы и сел на ступеньку, закрыв лицо руками, потому что шум в ушах превратился в грохот водопада, и сквозь него доносилось совершенно издевательским образом: For you've got the love I need so much Got the skin I love to touch Как можно было так себя повести?! «Позвони, когда придумаешь»? После всего, что они оба — оба же? — пережили! Он сам себе клялся, что простит Лань Сиченю что угодно! Да ладно себе — его дяде! Почему-то Яо снова вспомнился Брайт Виспер, его горе, его ревность, его пощечина. Вытерпел бы он это от Лань Сиченя? Некая часть Яо, глубинная, полная снов и тревог, принадлежавших будто кому-то другому, кричала, что не просто вытерпел бы — принял с благодарностью, как высочайшую милость. А все остальные части Яо — рациональность, организованность, ответственность, трудоголизм, амбиции, все, что он выстроил за двадцать восемь лет вокруг той своей темной, уязвимой сердцевины — стояли на своем. Границы есть границы, на годы терапии потрачено столько денег, что можно было бы завести коллекцию брошек JAR. Ну, если б он хотел брошки JAR, а не трепещущие тонкие слои пластика с вкраплениями золотой фольги. Только ведь он СОБСТВЕННОЙ ревности не вытерпел, не разобравшись!.. Он сам в этой истории — похлеще, чем Брайт Виспер. Вот она, темная сердцевина. …и когда он ушел, Лань Сичень не бросился за ним следом… …но надо вернуться и сказать… …нет, не надо, потому что… …какой он дурак! …и эту песню невозможно слушать! Got the arms to hold me tight Got the sweet lips to kiss me goodnight И, кажется, что-то еще. Да, голос генерала. Яо с третьей попытки встал, спустился вниз, заглянул в гостиную. Стоя возле фортепиано с бокалом в руках, генерал говорил с кем-то, словно поддерживая давно начавшийся диалог.