Пластиковые пионы

— …ты думаешь, я слишком жесток? К чему эти фокусы… Но разве я не должен был убедиться, что этот мальчик не из слабаков? Чтобы любить нашего Сиченя, нужно быть сильным человеком. Полагаешь, я намерен ставить палки в колеса? Это так выглядело? Разве я не должен был убедиться… в том, что ничто не способно его напугать? Черт, почему я тебя спрашиваю, Джеки, тебя же даже здесь НЕТ. — С кем вы говорите? — спросил Яо. Генерал посмотрел на него так, будто и вовсе забыл, что в доме гость. Но, почти сразу совладав с собой, бережно поставил бокал на крышку инструмента. — А? Сам с собой. Знаете, старики так делают. Встаем в шесть утра, опоясываем поясницу пледом и разговариваем с невидимыми мертв… сами с собой, да. Что он сделал? — Ничего, — Яо моргнул, убеждая слезы укатиться обратно в глаза. — Все в порядке, генерал Лань, не стоит беспокоиться. Я должен поблагодарить вас за гостеприимство и… — Вы считаете, это подходящее слово? — перебил его генерал, снова ничуть не заботясь о вежливости. — «Гостеприимство»? Я не был с вами радушным хозяином, так зачем вы лжете? — Генерал, мои представления о вежливости… требуют именно таких формулировок. — Я смотрю, я недооценивал Сиченя все эти годы. Я вас пытал битый час, он вывел из равновесия буквально за пять минут. Мэн Яо с трудом удержался от того, чтобы клацнуть зубами и оттяпать хозяину дома пол-лица. Особенно за эту покровительственную усмешку, будто суровый дядюшка разговаривал с пятилетним несмышленышем, рыдающим из-за царапины на коленке. Впрочем, если Яо доводилось в нежном возрасте поставить себе синяк или ссадину, Мэн Ши никогда не разговаривала с ним свысока — она дула на эти детские раны, которые неимоверно тяжелы, когда прерывают момент игры, и все же забываются через мгновение. Яо звонил маме из гостиницы, но перебросился с ней парой слов. Теперь же он понимал, что вечером будет разговаривать с ней долго и бессмысленно, всеми силами скрывая истинное свое состояние и проговариваясь в мелочах. Но чванливый генерал в хрустящей от белизны рубашке вызывал у него симпатию ровно настолько, насколько был дорог старшему племяннику, и лишь по этой причине. А так бы и загрыз. Невозможно же!.. — Генерал Лань, я не буду это обсуждать, — холодно ответил Яо, гадая, уйти с гордо поднятой головой или броситься назад. У него были веские причины броситься назад, и он балансировал на грани срыва. Броситься назад. Высказать все, что он чувствует в самом деле. Багровый след на белой шее. Миллионы вопросов. Нанкинский друг. Умирающий отец. Багровый след на белой шее. Бумажные цветы в волосах, бриллиантовая удавка. Пластиковые, бумажные, металлические, высохшие лепестки. Лепестки на полу вперемешку с осколками. Осколки бело-голубого фарфора в том украшении, единственном, которое не нравилось Яо. Все сошлось. Замкнулся круг, тысячелетняя мертвая петля, оплетающая запястья лента из драгоценного шелка, которую нельзя разорвать. Узел, который невозможно ни распутать, ни разрубить. Но Лань Сичень будет думать, что можно, если оставить все так. — Вы мне тут изображали храбреца, а стоило увидеть его — и у вас глаза на мокром месте, — шутливый тон генерала раздражал Мэн Яо до нервного тика. — Ну, что случилось? Этот негодник вас обидел? — Мои эмоции — моя ответственность, генерал. — Но плачете вы в моей гостиной. Идите плакать в его комнату, несчастный вы ребенок, что вы здесь носитесь?.. — Вы же знаете, что там произошло? — теперь пришло время Яо прерывать генеральские речи. — В горах или… в Нанкине? Вы же все знаете, да? Там же что-то произошло! — Нет, господин Мэн. Вернитесь и задавайте вопросы ему. — Я не хочу задавать ему вопросы. Я… не хочу знать больше, чем уже… — А чего вы хотите, господин Мэн? После всего, что вы узнали — чего вы хотите? Уйти? Вернуться в Чикаго? Отказаться от своих слов, все забыть? — Ни за что, — отрезал Яо. — Так скажите ему это сейчас. — Генерал, я… Но он не успел договорить. Потому что Лань Сичень, к удивлению и Яо, и генерала, влетел в гостиную. — Я помню эти кроссовки! — с жаром выпалил он, вцепившись в плечо своего агента. — Ты… был в этих кроссовках, когда ты встретились впервые, тогда, на выставке… в одном кроссовке. Ой… я совершенно не это хотел сказать, просто я… — он понял, что несет полную околесицу, и смутился, как прежде, слишком по-детски для взрослого мужчины. В голове у Яо носились какие-то обрывки фраз про окситоцин, влюбленность, очарование и прочая ерунда. На расстоянии ладони от ювелира стоять было невозможно, сопротивляться не имело смысла, и оставалось только падать. Или нет… если приподняться на цыпочках, можно коснуться губами вспышки румянца на щеке, и ну его, того генерала. Этот человек, забывающий все на свете, помнил, как он был одет четыре года назад. Что может иметь большее значение, что?! — Говоришь первое, что пришло в голову, когда сильно волнуешься? — Яо мягко отвел его руку, но теперь так и держал за запястье, будто оберегая от резких движений. Он чувствовал пульс Лань Сиченя и пытался избежать подсчетов. Бешеный пульс. — Да. Почему-то секунду назад я решил, что это очень важно. Но теперь я понимаю… Яо сосредоточенно кивнул. — Это очень важно, — и только теперь разжал пальцы, позволяя ювелиру сомкнуть объятия и прижать его к своей груди. — А-Яо, не смейся надо мной, я же…. но ты плачешь! Я… когда я успел тебя обидеть? Что я сказал? — Мне не нужны объяснения, — Яо уткнулся ему лицом в серую футболку, от которой едва ощутимо тянуло сигаретным дымом. — Ни внутренне непротиворечивые, ни… никакие. Мне не нужны объяснения. Просто… не пропадай больше. — Я не пропаду. — Не пропадай! — Не пропаду, ну что ты… хватит, А-Яо, это ужасно, что мне делать, если ты плачешь? Что мне делать? — оставалось лишь мягко гладить его по голове дрожащей рукой. Могут ли ласки любимого человека причинять такую боль — от невозможности сейчас превратить их из нежных в страстные, из утешительных — в воспламеняющие? Или от необходимости прерваться? В другой руке Лань Сичень держал ценнейшую в мире вещь, ценность которой начисто отрицал. — Я не знаю, — ответил Мэн Яо невпопад. — Я хотел отдать тебе кое-что. Может быть, сейчас не время, но… — Лань Сичень отпустил Яо и протянул ему длинную узкую коробочку. — Я долго думал, какой должна быть упаковка, и это бывший футляр… Так что все экологично. Не будем… отступать от концепции. Хотя оно не для продажи. Впрочем, как решишь. Мэн Яо бережно взял в руки коробочку, за темным пластиком которой скрывалось… — Что это?! — Это… я сделал это для тебя, как и обещал, — ювелир закусил нижнюю губу; выбившиеся черные пряди падали ему на лицо и на плечи. — Должен же я держать хоть какие-то обещания. Ты можешь… если это лишнее… ты можешь её не носить… продать, переделать… выбросить, в конце концов. Она твоя. С тем, что принадлежит тебе, ты можешь делать все, что угодно. И нет, не открывай сейчас. — Почему? — Не здесь. Но… А-Яо, прости, если я не испортил все окончательно, то… — Завтра ты будешь здесь или у себя дома? Я знаю адрес. Я позвоню тебе перед тем, как ехать. — Я весь день буду дома. У меня теперь нет телефона, так что… — Ты уронил его со скалы? — обреченно спросил Яо. — Можно сказать и так. Я… буду ждать тебя в любое время дня или ночи. — На коврике у двери? — У меня нет коврика у двери. Яо мягко погладил его по щеке. Лань Сичень, наклонив голову, зажал его ладонь между щекой и плечом. — Выспись, пожалуйста, хорошенько. Отдохни. Я приеду в полдень, и если у меня возникнет подозрение, что ты не спал и не ел, я ограблю какой-нибудь ресторан, а потом загоню тебя в одеяло. Все остальное… после.

***

Генерал Лань хотел как-то обозначить свое присутствие, но понял, что его старческое кряхтение никому не нужно. А еще он понял, глядя на этих глупых детей, что ему никто и никогда не говорил простых слов вроде «отдохни и выспись хорошенько». Его хаотичная личная жизнь не предполагала ни малейшей заботы — ни собственной, ни ответной. Женщины, чья помада оставалась на вороте его рубашки, женщины, смеющиеся над его шутками, настолько банальными и унылыми, что он сам выкинул бы себя в окно за такую пошлятину, женщины с влажно блестящими зубами и утекающими в глубокие вырезы бусами — чтоб знал, куда смотреть, а то ведь не догадается! — все эти женщины не вызывали в нем желания сказать «отдохни хорошенько» и не говорили подобного. Ради очаровательной болтовни стоило бы уступить воле родителей и подцепить хорошую девочку из хорошей военной семьи с хорошим папой-генералом, предположим, ракетных войск и хорошей мамой с аккуратной высокой прической. А девочка… не все ли равно, как выглядит женщина, если ей положено быть достойной женой и говорить правильные слова? Если женщина — не та, что бросала ему разве что «не кисни, Женьшень»? «Нет, это другое», — подумал Лань Цижень. Глупые дети глупо обнимались, по дурак-то здесь был только один. И еще, стараясь не смотреть на детишек — нет, черт побери, подобные отношения между мужчинами выглядят странно! — он увидел краем глаза белый блик на полу. Присмотревшись, генерал разглядел изогнутую, словно змея, белую ленту. Комната Лань Сиченя — натуральная помойка, видимо, прицепилась к штанине или рукаву, пока он там метался. Но, стоило ему отвлечься на взволнованную пару, и ленточку унесло сквозняком. Генерал Лань все-таки прокашлялся. Яо ойкнул, суматошно попрощался с Лань Сиченем и собрался уходить. — Господин Мэн, вы не желаете остаться в резиденции в качестве гостя? — спросил Лань Цижень, провожая его до ворот. — Меня пугают перемены в вашем настроении, генерал Лань. — Никаких перемен. Мне не нравится ваша родословная, ваш образ жизни и ваше гражданство. Мне не нравится характер ваших отношений с моим племянником. Но что теперь?! Я ничего не могу с ним сделать, никто этого не выбирал, никто не выберет быть гомосексуалистом добровольно. Но ВЫ САМИ мне понравились, и лучше вы, чем какой-нибудь первый встречный из кабака. Или… скажем так — из предложенных кандидатур я голосовал бы за вас. Яо продемонстрировал одну из своих многочисленных учтивых улыбок. Лань Цижень уже разгадал его приемы. — Генерал Лань, я добровольно выбрал отношения с мужчиной. У меня-то выбор есть. Это не трагедия, это… для меня встретить Лань Сиченя — это огромное счастье. — Давайте обойдемся без американской пропаганды. — Думаю, вы не хотите видеть агента запада в своей резиденции. — Ну, у меня работают профессионалы. — Не уверен, что они в безопасности! Я рад был с вами познакомиться, генерал Лань, — Яо протянул ему руку для прощания. — Лань Сичень отзывался о вас с любовью и благодарностью. Он очень переживает, что был плохим сы… племянником. — Он мелкий поганец. Но я не буду вам мешать. Пусть сам наломает дров, набьет шишек и все такое. — О, я ему не позволю ничего ломать. — Да, поэтому вы мне и нравитесь, юный диктатор. Мэн Яо снова искусственно улыбнулся и ушел.

***

В коробочке была моносерьга, и у Яо закралось подозрение, что где-то он видел нечто подобное. Он аккуратно достал её, снял ту, в которой «изображал храбреца» перед Лань Циженем, и осторожно надел подаренную. На фоне чёрных волос она выглядела ещё более… узнаваемой. Яо немного покрутился перед зеркалом, сделал пару селфи, потом ещё несколько, но ничего не выбрал для публикации в соцсетях. Впервые в жизни ему не хотелось похвастаться обновкой. Наверное, холодное освещение ванной комнаты гостиничного номера придавало ему слишком усталый вид — или он ещё не пришёл в себя после перелёта и допроса. Что там помогает, спорт?.. Значит, спорт. Прежде, чем пойти в бассейн, Яо снял новую серьгу — очень боялся потерять. Он подумал, что и носить её будет с постоянным страхом обронить. Он не терял украшения, но эта вещь моментально приобрела в его глазах ореол магического артефакта, единственного в своём роде, и потеря была смерти подобна. Прежде, чем сложить украшение обратно в коробочку, он прижал его к губам и долго стоял так, радуясь, что в бассейне ВОДА, и можно сделать вид, что она просто раздражает глаза. Записку он увидел, уже убирая серьгу, и побоялся разворачивать. На секунду его накрыло волной такой тревоги, что заныло в груди, а в воздух застрял в горле. С посланием подарок становился чем-то ещё более серьёзным. Несмотря на то, как встретил его Лань Сичень, несмотря на их сбивчивое и скомканное свидание, он боялся прочитать там то, чего еще не знал или не хотел. Прости, я возвращаюсь к жене. Прости, давай останемся друзьями. Прости, это мой прощальный подарок. Но говорил же он другое… Но, черт возьми, не дарят же украшения по таким поводам… Но, черт возьми, это Лань Сичень. «Прости, я…» — Давай без этого, а? — взмолился Яо. Почерк у него, конечно, такой, что каллиграфы древности выстроились бы в очередь на самоубийство, не выдержав конкуренции. «Прости, я совершил множество идиотских поступков, за которые мне очень стыдно. Все это время я просто хотел достойно выглядеть в твоих глазах, потому что боялся, что ты не примешь моих тайн и странностей. Никто не обязан принимать мои тайны и странности, мою ложь, исчезновения и пустое желание покрасоваться. Я сделал эту серьгу, думая о тебе каждую минуту. Я виноват перед тобой. Если ты не захочешь её носить, я пойму. Если ты не захочешь продолжать наши отношения по любой причине, я тоже пойму. Ты свободен от любых обязательств по отношению ко мне, просто знай, что я был очень счастлив с тобой. Я тебя люблю». — В моем лексиконе, — сказал Яо записке, — вообще нет слова, которым можно описать, какой ты идиот. Как можно одновременно целовать человека, дарить ему украшения и… подспудно отвергать, где ты таким гадостям научился?! Как ты это делаешь?! Я сейчас схожу в бассейн, отдохну и устрою тебе. Направив себе прямо в лицо струю душа, он пытался себя убедить, что на сей-то раз не плачет, совершенно точно не плачет.