Пластиковые пионы

Когда генерал Лань вернулся в гостиную, он обнаружил племянника сидящим на диване в полной прострации. Куртка, в которой он приехал, валялась на полу — ну, конечно, вешалки для слабаков. Лань Цижень окинул Сиченя критическим взглядом. Ох, беда, и не поймешь, что хуже — то, какой он исхудавший и бледный, или то, что эта футболка найдена примерно там же, где и материалы для его украшений. Может, хотя бы американец расскажет ему, что одежду можно покупать в магазинах? Сам-то одет с иголочки. От внимательного глаза дядюшки не ускользнуло ничто — и в том числе… — Сичень, ты в моем доме границы-то знай! — Что я опять сделал? Я только приехал, — Лань Сичень мрачно посмотрел на него. — У тебя засос на шее. — Это укус и это не сегодн… черт! — он схватился за то самое место между шеей и плечом. Лань Цижень подумал, что отвесить подзатыльник мужчине за тридцать — это немного поздно и абсолютно бесполезно, но руки чесались. Он решил использовать тон голоса, эквивалентный физическому насилию. — Ты совсем с ума сошел?! — гаркнул он. — Чей еще не сегодняшний укус?! Ты что в Нанкине делал? — Сидел под домашним арестом! — огрызнулся Лань Сичень. — А вы не знали, да? — Сичень, тебя собаки охраняли, они и погрызли? — То есть вы знали!.. Старая добрая ланьская ссора. Впрочем, Лань Цижень радовался, что чертенок готов с ним поцапаться, как в лучшие свои времена — в его молчании и опущенных ресницах больше опасности, чем в открытом противостоянии. Значит, в Нанкине не случилось ничего страшного — или хотя бы НАСТОЛЬКО страшного, чтобы Сичень проживал внутренний ад, не поднимая глаз. — Знал и взял с организаторов обещание, что они тебя и пальцем не тронут. Они проверяли технику и прослушку в резиденции, а не подозревали ТЕБЯ в покушении на убийство. Поэтому я очень хочу спросить, почему ты в таком состоянии и, Сичень, чей это укус… Впрочем, я так понимаю, что Цзян Чэна. Что ж, он горяч… Но, скажи на милость, что за цирк ты устраиваешь бедному мальчику, Мэн Яо? Он приехал биться за твою свободу со всей НОАК, не иначе. Ты бы слышал, с какой нежностью он говорит о тебе, и с какой яростью готов сражаться за свои чувства. И ты являешься в таком виде, будто сбежал от маньяка, прямиком из подвала, да еще с укусом на шее, лепишь ему ахинею про кроссовки, даришь презент и обещаешь ждать на коврике у двери. Молодец! Я таких представлений еще не видел! — У меня нет коврика у двери, — невпопад ответил ему племянник. — Совести у тебя нет. Лань Сичень закрыл лицо руками. — Что еще произошло между тобой и Цзян Чэном? Вопрос пришлось повторить несколько раз — на все лады. Лань Сичень какое-то время все так же сидел, не отрывая от лица ладоней, потом, похоже, немного пришел в себя, перевел дыхание, выпрямился. — Мы целовались. Танцевали. Ездили гулять. Ходили… в какой-то ресторан… корейский. Командир Цзян был… радушным хозяином и… терпел меня… мое нытье, мою лень, мою непоследовательность и пепел повсюду… Кормил меня, следил, чтобы я хорошо спал и… читал мне Джека Лондона на ночь. И, полагаю, несколько раз мы спали в одной постели. Правда, он говорил, что… Нет, это не важно. Все было ровно так, как звучит. И я ни разу… то есть я несколько раз собирался уехать, но даже когда передо мной распахнули дверь и сказали — ты свободен, я отказался этим воспользоваться. Что бы я ни говорил — имеют значение лишь поступки, верно? А поступки мои… Я ведь не хрупкая женщина со странностями. Я взрослый мужчина. Я сильный, я не идиот. Я мог сказать кому-то… и я мог уехать. Но я предпочел остаться там и… позволил всему случиться. Вот так. Пока он говорил, неожиданно спокойно, будто бы по заготовленному списку перечисляя их совместные занятия, генерал медленно опустился в кресло. Что же, мальчишки, уверяя всех вокруг, что между ними ничего нет, кроме крепкой мужской дружбы, в этой своей мужской дружбе зашли… недопустимо далеко. Но перешли ли они последнюю границу?.. Бедный Мэн Яо. Бедная, бедная девочка Мянь-Мянь! — То есть ты… вы переспали? — уточнил он. — Это уже не имеет значения. — Это вопрос, предполагающий только «да» и «нет». Лань Сичень покачал головой. — Нет, но… и нет, я бы этого не сделал. И Чендлер… не стал бы настаивать, он не такой, он хороший человек, хоть и… бывает резок. И я не хотел, однако… у меня нет к нему… Дядя, я хочу сказать, что я видел в Чендлере только близкого друга, я бы сказал — брата, но дал ему повод считать, что между нами происходит нечто большее. Я… виноват. Я виноват в этом. Генерал немного расслабился. Лань Сичень привычно накрутил себя, чертов король драмы — видимо, все-таки чувства Цзян Чэна остались без взаимности. Но, расслабившись, он и сам допустил промах. — И что ты пудришь мозги двоим мужикам, вертихвост? Тебе от одного внимания было мало? Этот твой американский мальчик… Вэй Усянь был тебе хорошим другом. Я не знаю, зачем, но он рассказал Мэн Яо о том, что ты женат, о том, что у тебя есть в Нанкине особенно близкий приятель, и, думаю, еще о многих… деталях твоей биографии. Мы об этом с твоим дружком говорили. И, зная все это, господин Мэн назвал встречу с тобой — счастьем. Через секунду Лань Цижень пожалел о каждом сказанном слове. Стоило бы, наверное, как-то аккуратнее сообщить Лань Сиченю, что гуаньшаненок в курсе всех его приключений, и даже измену готов простить из великой своей любви и величайшего милосердия. Но, с другой стороны, к чему тянуть? Однако это произвело на Сиченя такой эффект, что генерал всерьез испугался. — Сичень, ты… давай без… — начал он, не зная, без чего именно нужно обойтись старшему племяннику, побледневшему так, что перепутать его с давно остывшим мертвецом оказалось бы нетрудно. — Слушай, не все так страшно… Лань Сичень вцепился в его рукав, потому что, похоже, ему жизненно необходимо было во что-то вцепиться. — Он теперь… знает обо мне столько и… и это рассказал ему… но почему?! — выдохнул он наконец. — Потому что Вэй Усянь — дурак. — Да это я и так знаю, не мог же он… из каких-то других побуждений… но почему тогда Мэн Яо приехал?! Почему он… зачем ему… если он знает, что я лгал и недоговаривал, если ему наплели, что у меня есть кто-то еще, если я сам… он же должен меня ненавидеть или презирать! Как можно меня любить?! — последний вопрос, безусловно, риторический, прозвучал с таким отчаянием, что Лань Цижень испугался еще сильнее. — Любовь иррациональна, Сичень, — утешительно сказал он, как всегда, не зная, как справляться с горем этого странного ребенка. Да и в чем тут горе? В чем же тут горе? Но в глазах у Лань Сиченя стояли слезы и отражался такой ужас, будто он только что заглянул в Марианскую впадину и увидел там картину преисподней. — Пусть так, но… если после всего, что он узнал, он МОЖЕТ меня любить… такой любви я уж точно не заслуживаю. И чем я ответил на эту любовь? Заставил его лить слезы, причинил ему боль? А если любишь человека — нельзя… нельзя… — Чего нельзя, Сичень? — не понял генерал. — Нельзя, чтобы он из-за тебя плакал. Да… да, нельзя, чтобы… чтобы кто-то… так, нахер! — он резко встал и сделал попытку выбежать из гостиной, но Лань Цижень не зря прошел китайско-вьетнамскую войну. Уж ловить некоторых там дезертиров он еще способен. Тем более, дезертиры эти не так крепки и быстры, чтобы скрыться от человека, ежеутренне совершающего пробежку и регулярно выполняющего комплекс упражнений! — Ты куда?! — он поймал племянника за руку, зная, что тот не будет вырываться. Дядюшка старенький, дядюшку нужно беречь и не рыпаться. У дядюшки физическая подготовка лучше, но нужно быть хорошим, вежливым мальчиком. — В горы Сишань! — выпалил хороший, вежливый мальчик. — Куда? — опешил генерал, но хватки не ослабил. — Что тебе там нужно? — А куда мне еще деваться?! — в отчаянии воскликнул Лань Сичень. — Буду жить… на дереве, я не знаю! В ручье! На горе!!! — Ты назначил ему встречу! Обещал его ждать! В каком ручье ты жить собрался?! — Он будет задавать вопросы, и что я ему скажу? Что я ублюдок, игравший с его чувствами? Лжец? Изменник? Лучше я снова исчезну, чтобы не сделать ему еще больнее, и… — После того, как поклялся никуда не пропадать? — Я же не знал, КАКОМУ человеку даю клятву! Лань Цижень силился найти хоть какую-то логику в его высказываниях, но это было как искать иголку в стоге сена без магнита или спичек — бесполезно. — Как хорошо, что ты ушел с военного завода, а то наши ракеты падали бы на наши же собственные города! — буркнул он наконец. — Чего тебе нужно-то, зараза?! Тебя любят, принимают от макушки до пят, а ты устраиваешь истерику на ровном месте! — Но что мне делать с любовью, которой я не заслужил? От меня всем только хуже! И вы еще спрашиваете, почему Сишань? Почему я уехал в Нанкин, а не в Чикаго? Да потому что с теми, кто любит меня, я поступаю… — Сичень, не смей! — генерал пытался его предостеречь, но знал, о ком сейчас вспоминал племянник. — …не лучше, чем ОН, — уже тише закончил Лань Сичень, утыкаясь носом в дядино плечо. ОН. У него никогда больше не будет имени. Не «папа», не «брат», никому больше не «муж», никому и никогда не «любимый», много лет никому не «сын», лишенный имени, если не «гребаный ты упырь» — то… ОН. И, может быть, генерал подтвердил бы — да, уж сбегаешь-то ты от ответственности похлеще, чем… ОН. Но тут Лань Цижень осознал самую важную в жизни вещь. Можно было сказать что-нибудь умное — ну, ума ему не занимать, по собственному убеждению. Можно было вывалить на эту беспутную голову очередной мешок нравоучений. Можно было отругать и поставить в угол, не объясняя, в чем ошибка — мол, сам подумай над своим поведением. Но, несмотря на то, что Лань Цижень был жесток со своим старшим племянником, несмотря на критику, окрики, муштру и ограничения, Лань Сичень неизменно возвращался в родной дом. К дяде. Даже тогда, когда в Чикаго его ждал гуаньшаненок с ласковой улыбкой и вкрадчивым голосом, Сичень остался в Шанхае, играть с дядей в шахматы и разбирать семейные фотографии. Потому что ровно так же, как в свои одиннадцать, рыдая над разбитой чашкой, ровно так же, как тогда, когда Ванцзи сбежал в Чикаго, а сам он сходил с ума от невозможной, неутолимой любви, ровно так же, как после ссоры с отцом, и каждый день своей жизни — Лань Сичень верно, преданно и тщетно ждал его поддержки. Он находил все те же окрики, критику и муштру, все те же «сядь нормально» и «не грызи ногти» — в одиннадцать, в пятнадцать, в двадцать, в тридцать четыре. И когда ему было плохо, снова возвращался к человеку, заменившему ему отца, потому что ждать отеческой нежности от старшего господина Ланя уж точно бессмысленно. А ребенку нужны родители. Даже если ему тридцать четыре, и он известный ювелир, разбивающий направо и налево сердца чикагским галеристам и китайским разведчикам — когда-то же у него должны появиться родители! Поэтому генерал Лань осторожно обнял его и погладил по растрепанной (беспутной!) голове. От неожиданности Лань Сичень тихонько всхлипнул, но попытки сбежать в горы Сишань оставил. — Нет. Нет, Сичень, не как он. Ты не как он, — генерал пытался говорить как можно мягче, но слышал в своем голосе привычные командные нотки. — Поверь мне, дурачок, если уж на то пошло, то ты похож на мать, такой же… несобранный, и на меня, потому что я тебя воспитывал в те годы, когда люди… понимают, как вести себя с теми, кто им нравится. А ты толком не видел… хороших примеров. Я мог бы привести в дом жену, показать, как строятся… отношения. А у меня была… у меня были женщины, которых я не любил. Ты не видел, что такое семья… что такое любовь. — Я видел, — снова всхлипнул Лань Сичень. — Ну что ты видел? — надо еще немного погладить мальчика по голове, кто ж погладит-то, кроме дяди. Ох уж эта мода на длинные волосы! Казалось бы, давно прошла, ан нет. — Поддержку, помощь… взаимопонимание… То, как вы смотрели на госпожу Юй… как вы вместе возвращались из театра, как вы спорили о том, что было на сцене… Как вы соглашались с ней всегда, даже если вам не нравилось… То, как она… возилась с нами, как она верила в Ванцзи, как звала меня… зайчиком… даже когда я уже вырос, — он выбрался из дядиных объятий и резким движением вытер глаза тыльной стороной узкой ладони. — Дядя, я видел, в том-то и беда. Я не смогу так, я не смогу так, даже если буду очень стараться, где-то да допущу промашку, а он уже столько простил мне… Дядя, я причиню ему боль снова — и что мне тогда делать? Я люблю его, я не хочу, чтобы ему было больно, так не лучше ли закончить все сейчас, когда еще… — А ты сможешь ему сказать, что все кончено? — Нет… нет, нет, — снова сбившееся дыхание, снова слезы на глазах. Даже это троекратное «нет» прозвучало как слова военнопленного на предложение сдать боевых товарищей. Однако генерал решил уточнить. Он тяжело положил руку на плечо племяннику и почти приказал: — Сичень, попробуй вслух сказать, сейчас, при мне, что разрываешь отношения с Мэн Яо. — Нет, я не смогу! — Тогда никогда этого не говори. Иди сюда, еще пообнимаю, я прочитал в этих ваших… в интернетах, что в старости нужен тактильный контакт, — Лань Цижень чувствовал, что кризис миновал, и можно пошутить. Лань Сичень снова благодарно уткнулся носом ему в плечо, но поливать слезами белоснежную рубашку уже, кажется, передумал.