Пластиковые пионы

— Господин Лань, — горничная, которую проще было представить с автоматом, чем с подносом, постучала в его комнату. — Это вам. Он перебирал материалы — в этой куче, возвышавшейся на столе, затерялось кое-что нужное. Наверное, затерялось. Наверное, очень нужное, без чего работа дальше не пойдет. Точно-точно. Прежде, чем покинуть резиденцию Лань и отправиться в унылую, бедно обставленную квартирку в районе однотипных многоэтажных домов, он хотел — как сам объяснял себе — забрать некоторые детали для украшения, которое задумал, но в действительности ему нужно было успокоиться и занять руки. Все, что он накидал теперь в сумку, друг с другом сочеталось весьма сомнительным образом. На пороге гостиной он нашел белую ленточку и тоже прихватил, по пути рассеянно подвязал ею черные пряди — резинка соскользнула с волос, а он не понял, когда. Теперь хотя бы ничего не лезло в глаза. Наверное, странно видеть ленту в волосах у тридцатилетнего мужчины, но никто же не собирается сейчас его рассматривать. Разумеется, кроме дяди, у которого всегда найдется с десяток замечаний о его внешнем виде. Появление горничной застало его врасплох. Еще больше его удивила тарелка печенья в форме сердечек. Да в конце-то концов… — Слушайте, — Лань Сичень остановил ее жестом. — Кто их все-таки готовит? — Любой повар, чья смена выпадает на ваше присутствие в резиденции Лань, — отчеканила она. — Но почему? — Таков приказ командования. — Но ваше командование — это… командование «Цзыдянь»? — Лань Сичень почему-то опасался назвать имя напрямую, но подозревал, о ком речь. — Совершенно верно, господин Лань. — И… кто-то во главе «Цзыдянь» распорядился… печь для меня печенье в форме сердечек? — Формально сейчас она заместитель главы, консультант по развитию. — А теперь замглавы «Цзыдянь» — это… — Она сказала, что вы будете это есть, даже если вам очень плохо, — горничная, перебив, избавила его от сомнений. — Даже если вы не вспомните, почему. — Я помню, почему. Но не стоило… «А тебе больше нравится печенье в форме звездочек или сердечек? Сердечки романтичнее, правда?» — Это она решает. — Да, она, — он освободил место на столе и осторожно переставил тарелку с подноса. — Спасибо, я… жаль, что я не понял этого сам… раньше. — От вас этого и не ожидалось, господин Лань. Он подумал, что с вежливостью в «Цзыдянь» все еще плоховато, что убежать от любви, которая не требует ответа, невозможно, и что у него не найдется слов, чтобы рассказать Мэн Яо о Паучьей Принцессе так, как она того заслуживает. У Вэй Усяня, конечно, нашлись слова. На чью сторону он встал, этот непостоянный человек? Он постарался когда-то сохранить дружбу с Лань Сиченем; но теперь, в водовороте событий, уже однажды сыграв в одной команде с «паучатами», чьим адвокатом он выступал? Как бы то ни было, придется рассказать Яо эту историю по-своему, и — как можно рассказать ее честно, не выставив себя в очередной раз лжецом и предателем? Его полюбила сильная, храбрая, отчаянная и справедливая женщина; он ее обманул. To leave poor me thou hast the strength of laws, Since why to love I can allege no cause. Печенье было почти несладким, с легким привкусом корицы, но где-то на краю обонятельной памяти мелькнуло странное сочетание жасмина с белым мускусом.

***

На столе в гостиной все еще лежал альбом, открытый на той странице, где отец и мать смотрели в объектив, ни на толику не прикидываясь счастливой парой. Даже зная, что Мэн Яо уже в курсе его причудливой личной жизни, Лань Сичень надеялся, что до обсуждения фотографий брата и сестры Цзян дело не дошло. Впрочем, сам он перевернул несколько страниц и нашел тот снимок, где беззаботно улыбалась его бывшая жена — еще совсем девочка — с растрепанными волосами и размашисто нарисованными стрелками. По краю белого воротничка — узкая кружевная тесьма. — Соскучился по ней? — ехидно спросил генерал Лань. — Решили полистать альбомы? — Лань Сичень ушел от ответа. — Решил показать Мэн Яо его отца. Я был знаком с его отцом, у нас есть общие фотографии. Решил — пусть ребенок будет в курсе. Если уж он… рассчитывает… на продолжение. Ювелиру не хотелось думать о том, что испытал Яо, узнав от незнакомого человека тонкости своей генеалогии. Он опасался думать о стольких вещах, что впору было пустить себе пулю в голову. Мыслей, которые он старался держать в узде, было в разы больше, чем тех, на которые оставались силы. Все хорошо. Нет, все очень плохо, но Яо придет завтра, и они… и завтра все прояснится. Даже если случится катастрофа, и никакого «продолжения» не будет, прежде они успеют еще раз подержаться за руки. Но как же нелеп он со своими подарками, со своими записками, со своими извинениями, когда Мэн Яо знает, КТО ОН ТАКОЙ. Он задумчиво коснулся сережки в ухе. Нужно будет завтра ее снять. Яо не нужно видеть, что… пусть думает, что это просто сувенир. В записке тоже полная ерунда. — Сичень, послушай-ка меня, — генерал Лань сбил его с размышлений. — О, а куда делась фотография отсюда? — Твой мальчик попросил её в качестве сувенира. Тебя двенадцатилетнего. Сказал, что хотел бы быть твоим другом в те годы. Лань Сичень понял, что попытка успокоиться провалилась. Ни слез, ни беспокойства Мэн Яо, ни его трогательных увещеваний, «отдохни, поспи», он вынести не мог. Но принять сострадание, обращенное даже не к нему нынешнему, а к тому ребенку, недавно осиротевшему, которым он когда-то был и в некоторой степени остался, оказалось и вовсе выше его сил — до невыносимости. Лань Сичень плохо понимал, что чувствуют другие люди, и еще хуже — что чувствует сам, но кристаллизированное, ясное, рассудочное ЗНАНИЕ, что Мэн Яо, теплый и ласковый, переживал за него, грустил и жаждал разделить с ним боль, выворачивало наизнанку. Ювелир цеплялся за одну только мысль, она владела его сознанием, вытесняя любые рациональные аргументы — Мэн Яо НЕ ДОЛЖНО БЫТЬ плохо из-за него. Что может быть проще и понятнее: любовь по сути своей строго противоположна страданию, а умножение страданий — величайший порок. Он же потому и уехал в Нанкин. По крайней мере, потому попросил командира Цзяна забрать его. И спрятать от мира, где есть любовь, безропотно принимающая в себя тысячи клинков; клинков он заслуживает сам, но не любви. Десяток оплеух от Чендлера стерпеть проще, чем одну слезу Яо. — Хронологически невозможно… ох, ну какой я дурак!.. — Это не новость, Сичень. Умоляю тебя, давай хоть тут без резких движений и попыток смыться в Сишань проторенной тропой, — дядя утешительно похлопал его по плечу. — Я не одобряю твоих отношений с мужчинами, это очень сложно принять. Сичень, я пытался, это… у меня был образ твоего будущего, понимаешь? И мне нужно расстаться с этим образом, потому что к тебе настоящему он не имеет ни малейшего отношения, а я только недавно разглядел, кто ты и что ты такое. Но в целом его как такового я одобряю. Гуаньшань не зря жил на свете, если оставил после себя такого сына. У этого мальчишки стальные нервы. Он тебя выдержит. — Это не заслуга Гуаньшаня. Это все госпожа Мэн. — Не знаю, что там за мать, но ухмылка и повадки у него — гуаньшаньские. Эх, если б он успел приложить руку к воспитанию своего младшего, был бы у нас вместо компартии один… фюрер. Зато молодой, красивый… — А я был бы первым ле… ледем? — фыркнул Лань Сичень. Лучше обменяться с дядей парой-тройкой нелепых шуток, чем возвращаться к начатому разговору. Можно же просто замести все чувства и переживания под диван? Они всегда так делали. «Молчи, Сичень». — Ледем! Лишь бы не работать, да? Тайным любовником разве что. Какого хрена ты, мелкий пакостник, сбежал в гребаный Нанкин вместо того, чтобы рыдать на его плече? — дядя безжалостно воспрепятствовал его попыткам уйти от темы. — Потому и сбежал, что не хотел рыдать у него на плече. — Мне показалось, он для этого вполне подходит… Не спорю, плечами Цзян Чэн побогаче, но… Сичень, ну теперь-то не реви. Что ж вы за плаксы все, права госпожа Юй — не на кого страну оставить. — Да я не реву, но что мне еще делать? — Я знаю, я не гей! — съязвил генерал. — А если б это была женщина… — Ты жену свою вспомни! Если бы это была женщина, она бы выцарапала тебе глаза! — Кажется, в моей ориентации есть какие-то плюсы. Лань Цижень напустил на себя строгий вид. — Возьми себя в руки и займись хоть чем-то полезным, перестанешь выдумывать всякую ерунду. Проваливай в свою нору и приводи ее в порядок, если назначил гуаньшаненку там свидание, — скомандовал он. — Стыдно людям показать. Ужин там приг… нет, ты наготовишь, лучше закажи… цветы, свечи, гирлянду там повесь какую-нибудь… я тебя учить, что ли, должен? — Ну, у вас же опыт… любовь у вас, дядюшка, конечно, была одна, но женщин ваших мы с Вэй Усянем пытались вычислить неод… — Поговори мне тут! — Думаете, это все поможет? Ужин… свечи… гирлянда-то уж точно?.. — Думаю, он оценит твои старания. И я тебя умоляю, Сичень, оденься нормально. Даже если все равно придется раздеваться. Вот не надо на меня так смотреть! Будто я не знаю… Поверь мне, снимать хорошо сидящую рубашку в разы приятнее, чем… прости, что на тебе, половая тряпка? Вот ею пол у себя и помоешь. Ювелир тихо рассмеялся сквозь неуклонно подступающие слезы. — Дядя, я очень хочу спросить, откуда вы знаете, каково снимать с кого-то хорошо сидящую рубашку. — По отзывам, — очень строго сказал Лань Цижень, поправив воротничок, и Сичень заподозрил, что дядя еще и оценки по десятибалльной шкале требовал от своих эпизодических любовниц. Наверное, они все ставили «одиннадцать».