Пластиковые пионы

Fear is withering the soul

At the point of no return.

We must be the change

We wish to see.

I'll come into your world,

See trough your eyes.

I'll try to understand,

Before we lose what we have. Within Temptation — 'See who I am'

Резиденция Юй в Нанкине — Ты что там жрёшь? Собака посмотрела на него с укором, но, видимо, связав его окрик со своими действиями, возмущённо оставила свою добычу и ушла. Командир Цзян поднял с пола обслюнявленную, но целую упаковку таблеток, блистер с рецептурным снотворным. Как же он будет спать? У него ведь такие ужасные проблемы со сном — то выматывающие ночи бессонниц, то удушающие кошмары, и не знаешь, как лучше. Как же он будет спать? Кто будет читать ему на ночь, кто будет беречь его сон, поправлять одеяло, выдергивать из дурных снов, прижимать к себе? Да и как можно сомкнуть веки в унылом бетонном… человейнике, где за стеной то орут, то дерутся, то трахаются, то рыдают маленькие дети, то звучит ужасная музыка, которую он не переносит? Он не должен жить в таком месте. Люди вообще не должны жить в таких местах, но Белоснежка особенно. Удивительным образом командир Цзян думал о том же, о чем и ненавистный ему гуаньшаненок — Белоснежке бы ходить в вышитых одеждах и серебряных гребнях среди цветов, беседок и лотосовых прудов да рисовать тушью, тушью, мать вашу, не стилусом. Какая странная мысль, но, черт возьми, ему к лицу такие декорации. А городах, что в Чикаго, что в Шанхае, что в Нанкине, хоть тут и спокойнее, он выглядит пришельцем из другого времени, потерянным и забытым. Не городской он человек, не городской! Купить бы домик в горах, у водопада, подумал командир Цзян, позвать его в гости, но поздно — мы окончательно расстались. «Я с ним окончательно расстался». Окончательно, окончательно, окончательно, окончательно. Надо начать жить по-прежнему. Будто и не случилось… его. Чендлер думал о том, что Белоснежка многое здесь оставил. Таблетки, флейту, перевод Лорки на китайский… и кое-кого еще. Но в Шанхае ведь есть психиатры? Выпишут новый рецепт. Он вернулся в гостевую комнату, бросил блистер в тумбочку и лег обратно в постель. Он чувствовал себя подростком, переживающим первую любовную драму, с той лишь разницей, что, когда эта драма случается в пятнадцать, впереди еще годы и годы, и в каждую секунду новая любовь поджидает тебя за углом, как коварный грабитель, тебя юного, с сияющим взглядом, гладкой кожей, покрытой нежным пушком, готового на любые приключения и полного свежих чувств. Не в его возрасте. Не в его положении. Не в его истории. Через несколько минут ему доложили, что Мэн Яо был в резиденции Лань, имел долгий разговор с дедом Женьшенем, а подробности его встречи с Лань Сиченем командир Цзян может вообразить себе сам. Командир Цзян вообразил. Ему не понравилось. Он еще хватался за мысль, что располагает каким-то количеством времени до приезда Мэн Яо, но теперь лишился последней надежды. Все равно на этой цыплячьей груди неудобно спать. Точно-точно.

***

Госпожа Ло Цинъян, доктор международного права, стояла у дверей гостевой комнаты в резиденции Юй, куда командир Цзян перебрался из своей спальни в ночь после отъезда Лань Сиченя. На локте у нее был лейкопластырь, на коленке синяк, в руках — поднос со свежеприготовленным (к счастью, не ею) завтраком. На то, чтобы держать поднос ровно и не проливать ароматный кофе с кардамоном на жареный рис с омлетом и креветками, уходила вся ее способность к концентрации. Ее еще немного потряхивало после падения с лестницы. Час назад ей, расслаблявшейся в руках массажистки после отвратительной командировки в Москву, позвонила госпожа Юй и провела воспитательную беседу в формулировках вроде «на кой черт тебе приводить себя в порядок так долго, у тебя что, щупальца выросли?!». Потом ей позвонил генерал Лань и отрапортовал, что его горе луковое в слезах и соплях пало в объятия своего американского красавчика. Старшее поколение, соревнуясь в красочности эпитетов, обрисовало ей бедного-несчастного А-Чэна, конечно же, рыдающего от одиночества в собаку. У нее был отличный шанс доказать, что и в горе, и в радости, и в Москве, и в Нанкине она, единственная и неповторимая, способна утолить его печали. Мянь-Мянь и не уезжала из Нанкина, сняв номер в SPA-отделе в ожидании, когда разрешится кризис в резиденции Юй, однако она рассчитывала провести некоторое время среди ароматических масел, благовоний, обмазанная с ног до головы омолаживающей глиной и обернутая в водоросли. Она устала, ей нужно было восстановиться, и, признаться, она бы просто несколько дней лежала в постели — но считала, что в ее возрасте нельзя просто лежать. Нужно лежать в маске для лица с ионизированным серебром и муцином улитки. После бомбардировки звонками со стороны Паучихи и «дяди Ланя» она, чертыхаясь, вытряхнула из чемодана красное платье с высоким разрезом, не выгулянное в Москве, и лодочки на шпильках. Шпильки-то ее и подвели — сбегая по лестнице, она как-то неудачно поставила ногу и слетела вниз, пересчитав коленками и локтями ступени. Случись все в романтической дораме, она упала бы в объятия роскошного мужчины в дорогом костюме, с великолепно проработанными мышцами, дерзким взглядом, огромным счетом в банке и прочими весомыми достоинствами, который бы вырвал ее из лап «Красных Пауков» и умчал в светлое будущее на шикарной машине. Но, поскольку дело происходило вовсе не в романтической дораме, она просто грохнулась с лестницы, попросила на ресепшене пластырь, усомнилась в целостности своих костей, немного посидела на диванчике, заклеивая локоть, и вызвала такси. Часть пути до резиденции она проделала пешком, радуясь, что ничего не сломано, не вывихнуто и не подвернуто. Так и вышло, что она явилась с утра к командиру Цзяну, не благоухая маслом мандаринового дерева, не сияя обновленной (что-то в этом есть змеиное!) кожей после пилингов, масок и массажей, не расточая сладкие улыбки отдохнувшей и выспавшейся женщины, а растрепанная, с синяками, разбитым локтем и в вечернем платье, не соответствовавшем ни времени суток, ни, в общем-то, сезону. Все с самого начала не задалось.

***

— Ваш завтрак, команданте. — Да я же сам… ой, Мянь-Мянь, я тебя не ждал, — он приподнялся на локте. Она открыла дверь ногой, подцепив острым носом туфли, а закрывая — игриво толкнула бедром. Ее измучанный вид мало соответствовал такой игривости. Впрочем, и Чендлер, непозволительно долго валявшийся в постели — и Мянь-Мянь не знала, что простыни не перестелены с того момента, как в ней спал Лань Сичень — производил удручающее впечатление. — Привет, — промурлыкала она. — Что случилось? — он встал, взял поднос из ее рук, поставил на тумбочку и притянул Ло Циньян к себе. Она наконец скинула злосчастные туфли и с готовностью забралась в кровать. Чендлер рассеянно погладил ее голую ногу в разрезе платья. — Я упала с лестницы, — пожаловалась она, пытаясь придать своему голосу интонацию, свойственную расстроенным маленьким девочкам. — Так спешила к тебе. Он поцеловал ее в лоб. — Бедная! Но ты и с синяками выглядишь шикарно. Мы представляем собой типичную гетеронормативную пару — ты богиня, меня как будто на помойке нашли. Не то чтобы с этим можно было поспорить, но Ло Цинъян призвала на помощь все свое сочувствие, всю свою силу воли и потрепала его по небритой щеке: — О, это была элитная помойка! — Ты умеешь успокаивать. Еще пара лет, и мы с тобой будем выглядеть как принцесса Лея и Джабба Хатт, вот увидишь. Подожди, я хотя бы умоюсь, — он предпринял очередную попытку встать. — Постель в твоём распоряжении. А, прости… если ты хочешь мою постель в свое полное распоряжение, мне нужно принять душ. — Ну неужели ты думаешь, что мне нужен только секс? — Ещё статус, брак и наследник. Для этого нужен секс. — У меня не тот день цикла, когда можно завести наследника! — напомнила она. — Ой, я забыл! Дай мне минутку. — Я постараюсь не съесть всех несчастных креветок! — А, можешь съесть все, что угодно, — донеслось из коридора. — Уж еды-то я для тебя не пожалею. — Я тебя подожду! — крикнула она вслед. В открытую дверь, разумеется, забежала собака, от которой тоже пришлось спасать креветок; впрочем, с креветок она быстро переключилась на саму госпожу Ло. Так что, вернувшись, Чендлер обнаружил свою заместительницу хохочущей и треплющей псину по упрямой голове и мохнатым бокам. Он долго — кажется, вечность — стоял в дверях и смотрел на алую ткань, соблазнительно контрастировавшую с нежной кожей, на задранный подол, опасно открывающий тело, на пластырь на ее локте и следы натертостей на узких стопах, на размазавшуюся алую помаду, тонкие, увешанные кольцами пальцы, тонущие в густой собачьей шерсти, и ему — бедная девочка! — стало отчаянно жаль эту женщину за то, что он собирался ей сказать. Он умывался ледяной водой, чтоб хоть немного снять отеки, он ужасно не нравился себе в зеркале, и ее крошечное колечко на мизинце сегодня немного давило. Он не пил накануне — почти не пил, будем честны, но они с сестрой и сводным братом никогда не считали пиво настоящим алкоголем — но слишком много соленой и копченой еды и сбитый режим сна… И он дерьмово себя чувствовал, а в кровати, еще хранившей запах Лань Сиченя, эта женщина играла с собакой, предательницей, готовой лизать руки и тыкаться мокрым носом в кого угодно, кто ее приласкает. Чендлер тоже был готов тыкаться носом в кого угодно, кто его приласкает, но ему предстояло проявить чудовищную жестокость, имя которой — искренность. — Я думал, ты в Пекине, — сказал он, вытеснив Фею на край кровати; псина добродушно сунула голову ему под мышку. — Я решила задержаться в Нанкине. В Москве было непросто, хочется позаботиться о себе. А у тебя выдалось тяжелое время, так что… я решила позаботиться и о тебе тоже. — Спасибо. — Мне понравилось завтракать с тобой в постели. Захотелось повторить. — Ты… — Чендлер почувствовал, как сбивается дыхание. Он был разведчиком. Он умел держать себя в руках. Но сейчас эти руки его, обнимающие эту женщину, были руками человека… жестокого и непорядочного. И он должен был… — Что-то не так? — Нет, я просто очень тронут. Фу, как пафосно звучит! Но это правда, госпожа Ло Цинъян. Ты сейчас ранишь меня в самое сердце. Я хотел с тобой поговорить, а теперь… — на душе у него было тяжело, как никогда прежде. — А теперь я буду последним подонком. Он наклонился и коснулся губами ссадины на ее колене. Она коротко вздохнула, но промолчала. Упаковка таблеток в тумбочке. Вот все, о чем он думал. Упаковка таблеток и вкус кожи — не её, не Ло Цинъян. — Я поцеловал его, — тихо и просто сказал Чендлер. — Я… понимаю, — быть может, самое верное и правильное, что она могла ему ответить, но это уже не имело значения. Командир Цзян отодвинулся, тяжело опустил руку на спину Феи, сопевшей после игр с Мянь-Мянь — Нет, не понимаешь. Я… нет, я должен тебе это рассказать, а ты должна решить, хочешь ли ты ещё замуж за такого человека, как я. Я не просто его поцеловал, я это сделал насильно, я применял силу и знал, что МОГУ её применять. Ты не знаешь, что я могу быть таким, я сам не знал. Так подумай, нужен ли тебе брак с мужчиной, который нарушил свои принципы и силой взял то, чего хотел. — А бывают другие мужчины? — горько улыбнулась она. Он догадался, о чем речь. И, черт, он никогда не собирался быть одним их ТЕХ ублюдков, на которых она насмотрелась в детстве! Пока он подбирал слова, Ло Цинъян продолжила: — А меня бы ты поцеловал без согласия, грубо, не сдержавшись? — Ты что, ты что, нет, конечно, я никогда бы так не поступил, потому что… — горячо начал он и вдруг понял, что она смотрит на него вовсе не как на человека, уверяющего ее в своей безопасности. Она смотрела на него как на предателя, как на того, кто взял да и ударил ее остро отточенным ножом среди бела дня. Что у нее в голове, черт возьми! — …потому что ты меня не хочешь? Ты ведь меня никогда не хотел по-настоящему, — продолжила она. — Ты прав, я… действительно не понимаю, команданте. Ты гей, который спит с женщинами ради… репутации эдакого мачо? Или для того, чтобы рано или поздно… найти хорошее прикрытие в глазах всех этих генералов в медалях? Или для того, чтобы успокоить мать? К кому ты испытываешь влечение? Я восемнадцать лет с тобой, я всегда подозревала, что что-то не так… все твои связи, все твои любовники… что-то было в них не так! Так к кому?.. — Ни к кому, я это чувствовал два раза в жизни, такой уж у меня холодный темперамент. Но если мы поженимся, я буду для тебя таким любовником, какого ты захочешь. Всё, что угодно, я… — Ни к кому? Ни к кому?! Ты спал со мной восемнадцать лет и… на самом деле не хотел? — Ло Цинъян моментально растеряла все свое самообладание, и Чендлер никак не мог взять в толк, что же он такого душераздирающего ляпнул, но смотреть на нее было больно. — Зачем это было? Это же насилие, секс без желания — это насилие, что я делала все эти годы? Наслаждалась тем, что ты себя ломал? Что я делала, что я делала с тобой?! — Так, стой, насилие — это без согласия, а желание — дело такое… ты сказочно хороша, какой дурак откажет? И ты заслуживаешь лучшего, на что я способен. Но для Мянь-Мянь это звучало, похоже, как полная чушь. — Нахер согласие, моя мать тоже соглашалась, чтоб её насиловали за деньги, пока я делала уроки на кухне! — закричала она, и по ее лицу вдруг потекли слезы, такие неожиданные и непривычные. — Согласие — это всего лишь слова! Чендлер пропустил волну ярости, накрывшую его, когда осознал, куда ведет ее ход мыслей. Да как она додумалась-то?! Медленно выдохнув, холодным тоном он перебил ее: — Ты сравниваешь эту бедную женщину и меня, Пурпурного Птицееда? Если бы кто-то посмел меня тронуть без разрешения, его бы отскребали от потолка. — Но если ты не хотел, зачем?.. — она оттолкнула его руки, протянутые для утешительного объятия, и прижала ладони к лицу, пытаясь спрятаться от той правды, которая для нее приобретала катастрофическое значение. Чендлер никогда не придавал сексу особого смысла, тело было инструментом, не более. Для Ло Цинъян все обстояло иначе. В своих глазах после его признания она становилась в один ряд с теми, кого ненавидела когда-то, с теми, кто использует живых людей для собственного удовольствия, наплевав на их желания и нежелания. У нее тоже имелись принципы, жесткие моральные принципы, выкованные в адском пламени тяжелого детства. И она, как в пустую шахту лифта в кошмарном сне, рухнула в такое отчаяние, в такой кромешный ужас, которого Чендлер был неспособен осознать и вполовину. — Но ты хотела? Чего ты сама хотела? Госпожа Ло Цинъян, ты хоть раз была со мной, когда этого не хотела? — в ответ на это она помотала головой. — Ты хоть раз была недовольна? — снова «нет». — Так знай, что я не стал бы восемнадцать лет заниматься сексом с женщиной, к которой равнодушен. Кто угодно, но не я. Я точно такого не смог бы. — Но ты сказал… — Я сказал, что ты настолько мне дорога, что секс с тобой для меня честь. — Я не хочу, чтобы это была честь, я хочу, чтобы это была радость! Командир Цзян все-таки победил, сломал ее сопротивление, притянул к себе, погладил по растрепавшимся волосам. Бедная девочка. Бедная, бедная девочка. — Я счастлив, что ты рядом со мной. Но я хочу быть честным и хочу, чтобы ты знала, каков я на самом деле. Жена главы Красных пауков — это не заместитель. Это… другой уровень… работы. Ты должна все обо мне знать. Даже это. Ты должна знать абсолютно все. Я верну кольцо, если ты передумала. — Оставь, — обессилено ответила она. — Оставь, я… Она вновь оттолкнула его, вскочила, потеряв равновесие на миг, но удержалась, взяла свои туфли и, мягко ступая босыми ногами, ушла. Чендлер рухнул в кровать, как срубленная сосна. Неужели он все испортил? Сейчас Мянь-Мянь перескажет этот диалог его матери, и Паучиха его сожрет. Пауки пожирают свое потомство? Он не жалел, что рассказал ей. Если уж ему стоит отказаться от иллюзии, от мечты о домике в горах, где Лань Сичень играл бы на флейте и занимался каллиграфией под пение птиц, он навязчивых мыслей о его бездонных черных глазах и бледной коже, так легко покрывающейся багровыми следами, если надавить… надкусить… чуть сильнее — пусть и эта женщина, втянутая в совместную с ним работу по созданию семьи, живет без иллюзий. Ни с кем он не был так честен, как с ней, даже с самим собой — разве не должна она это ценить? Разве это не высшая оценка ее безукоризненной службы?

***

…а все-таки совладает ли чикагский дуралей с бессонницей Белоснежки?