Пластиковые пионы

Cause I got madness in my arms

But you're my lucky charm

When all the birds return to silence

Get some sleep and I'll be fine Thomas Azier — Babylon

Лань Сичень считал, что люди, которым он нравится, в своей симпатии (любви?! какое громкое слово! он его недостоин) преступно слепы, и из-за этого переживал. Однако все они — и Мэн Яо, и «паучата» — видели его таким, каким он был на самом деле. Поэтому их оценки его персоны довольно часто совпадали. Особенно одна: он по сути своей принц в шелках и гребнях, а значит, бытовыми проблемами должен заниматься кто-то… кто не он. Но, вернувшись в свою квартиру, Лань Сичень вынужден был и решать вопросы самостоятельно. Он успел сбегать в магазин, хаотично побегать по отделам, похватать там махровый халат (а вдруг случится чудо и Яо останется на ночь?), приличный (на его взгляд) набор посуды и гирлянды с бешеной скидкой, потому что не сезон гирлянд. У дверей он столкнулся со своей соседкой, вечно уставшей ехидной женщиной неопределенного возраста, работавшей по какому-то странному графику — похоже, круглые сутки со случайными перерывами. — О, — с удовлетворенным видом сказала она. — Ты не помер. — Вроде нет. — К тебе мужик приезжал. Хорошенький. Рубашечка, коленочки. Твой? — Д… друг. — Ах, друг! Если тебе не надо — можешь ему сказать, что он мне понравился. Лань Сичень закашлялся. — Н-нет, мне… самому надо, — выдавил он под ее смешок и скрылся за дверью. В его планы по благоустройству любовного гнезда входила уборка. Пыль он кое-как стряхнул, пол помыл, споткнувшись раза три о швабру, но потом дошел до этапа «разобрать рабочий хлам на всех горизонтальных поверхностях» и пропал. Это были материалы для работы; они должны лежать в правильном порядке в правильных коробках — а тут нужно сохранять концентрацию! Поэтому сортировка продлилась до полудня — и то лишь потому, что генерал Лань позвонил ему с вопросом, как дела. Дела, похоже, шли плохо, потому что Яо обещал быть в районе обеда, а обед-то Лань Сичень и не придумал. Вопрос с доставкой стоило решить пораньше: ланчи разной степени стоимости летели, силами курьеров, в офисы, бизнес-центры и квартиры, где разделения между «домом» и «работой» не знали. Пока ювелир думал, пока выбирал — оказалось, что поесть удастся самое малое через час. А в дверь уже стучали. Он перевел дыхание. Вот черт! Нужно же было переодеться! И, честно говоря, эффектно сбросить с себя тряпки, в которых он развешивал гирлянды и мыл пол, вряд ли получится. К такому стоило готовиться за год — сейчас он вряд ли кого способен приятно поразить стриптизом. — Привет, — Яо, встав на цыпочки, тепло поцеловал его в щеку. — Поклянись, что ты спал этой ночью. Лань Сичень ответил целомудренным поцелуем в лоб, сдерживаясь изо всех сил. Яо был так свеж, прекрасен и светел в тот день, что хотелось отрастить десяток рук и обнимать его всеми. В ухе у него болталась подаренная моносерьга, и у ювелира отлегло от сердца — значит, понравилось, значит, есть шанс.

***

Яо окинул взглядом квартиру. Действительно, скромная. Коробок больше, чем мебели. На каждой — надписи. «Листы», «в переработку», «лом», «пригодится». Это материалы. На окнах почему-то висели мигающие гирлянды, и среди бела дня выглядели они странновато. Лань Сичень где-то в фоне извинялся в тысячный раз — доставка еды задержалась в пути. Пробки! — Ну, вот… — теперь ювелир нервно переплел пальцы, на миг вбросив Яо в гипнотическое состояние; агент все-таки питал исключительную слабость к его рукам. — Я… тут живу. Я после возвращения старался ничего не трогать, потому что обычно здесь ужасный беспорядок. Но я… не могу же я тебя пригласить на помойку. А, да… я же сказал, что доставка задерживается? Подожди немножко, я тебя покормлю… ты проходи, проходи. — Ты, значит, сегодня меня кормишь, — Яо усмехнулся. — Покажешь свои сокровища? У него совершенно не было сил на ласковые услужливые улыбочки. Он так завелся из-за моносерьги, которую, конечно, надел на свидание, что прорыдал всю ночь и не мог остановится до утра, а все утро ликвидировал последствия бессонной, полной слез ночи. Оттого-то вид у него был особенно светящийся (хоть все еще слегка опухший). Что-то в нем надломилось от сочетания подарка, записки, ситуации, и страшно было показать Лань Сиченю эту трещину, эту рану, потому что тот будет переживать. В чем Мэн Яо и Лань Сичень придерживались единодушия, так это в опасении друг друга расстроить. — Нет, если я начну разбирать коробки, я забуду обо всем на свете. И потом не приведу квартиру в нормальное состояние еще года три. Очнусь с готовой коллекцией, которую ты замучаешься продавать. — Ты ее, главное, доделай. Меня ничем не напугаешь. Ерунда, полная ерунда. Яо хотелось орать «какого хрена ты сделал парные украшения и отрекся от меня в своих записочках, и какая мразь тебя кусала», Лань Сиченю хотелось сбежать на Плутон, потому что горы Сишань не казались ему местом, где удастся избежать серьезного разговора. И в то же время, глядя на пока-что-своего Яо в своей же ужасной, бедно и некрасиво обставленной квартирке — словно бы принц в расшитых золотом одеждах вошел в лепрозорий — он прилип к полу (пол вообще-то получше помыть стоило) и не мог сдвинуться с места. Не мог сдвинуться с места, не мог сказать ничего толкового, не мог оторвать глаз, не мог вообще ничего, кроме как трогать его, свое солнце, свое счастье, своего… пока-что-своего Яо. В глазах Яо ювелир выглядел чуть менее измучанным, чем при первой их встрече в резиденции Лань, но все таким же уставшим и потерянным — только теперь, когда он говорил, его глаза фанатично блестели, а руки, лежащие на шее агента, были холодными и влажными. Он был в черном, Лань Сичень, и черное ему теперь страшно не шло, но, видимо, приличнее одежды в своем сомнительном гардеробе он не нашел. Да к черту одежду! Яо пропустил момент, когда от короткого, почти дружеского объятия Лань Сичень перешел к прикосновениям посмелее, мягко коснулся подушечками пальцев его уха с сережкой, нежно улыбнулся, но ничего не сказал. «Как будто целая вечность прошла… как будто мы потеряли друг друга на тысячу лет», — подумал Яо, обреченно отдаваясь поцелуям. Они все так же стояли в прихожей, и Яо пару раз попались под ноги кроссовки, которых почему-то было три. Четвертый нашелся на кухне уже позже, когда Лань Сичень отвлекся от ласк и как-то неожиданно смущенно предложил ему чаю в ожидании обеда. У Яо возникло ощущение, что они начинают все сначала, что встреча их — самая первая. Он все пытался рассмотреть сережку, скрытую под длинными волосами ювелира. Часть он кое-как собрал на затылке, почему-то перевязав белой лентой, но несколько прядей свисали свободно, и Яо не знал, как ненавязчиво отвести их в сторону и проверить догадку. Просто посмотреть. — Ты говорил, что работаешь над новой коллекцией. — Есть брошь. Она… я привез ее сюда, но… она в духе первой коллекции, как мне кажется. Он поставил на стол коробку (от чайника?!) и вынул оттуда свое творение. Яо охнул. Он уже понимал, что в голове будет называть брошь, напоминающую гибрид анемона с разверзнутой пастью чудовища, — «эта тварь». Слои тончайших черных лепестков скрывали монстра. Эта тварь черными глянцевыми щупальцами огибала разверзнутую пасть, в которой кривые жемчужные зубы сжимали какой-то ржавый осколок. Жила она среди обломков, слитых, спаянных, сцепленных друг с другом. Как струйка слюны, из пасти твари спускалась тонкая цепочка, на которой висел еще один перламутровый… это что, зуб? Чем скорее удастся ее продать, тем лучше. И чем дороже, тем лучше. — Тебе не нравится? — то ли вопросительно, то ли утвердительно сказал Лань Сичень. Яо подбирал слова. — Твоя целевая аудитория — очень молодые инфлюэнсеры и люди, которые любят шокировать публику, — проговорил он, потрясенный тем, как мастерство Лань Сиченя, его умелые руки и невероятная фантазия способны порождать чудовищ; одновременно с этим он сделал несколько снимков на телефон. — Я прогнозирую бешеный ажиотаж. С твоими тратами с её продажи сможешь год не работать. — Так и скажи, что не нравится. Отдай. Я ее уже несколько раз переделывал и… — Ещё чего, — Яо убрал брошь, закрыл коробочку и подвинул к себе. — Собираешься лишить нас доходов? — Нет. Извини, — ювелир опустил глаза. — Что… в составе? — Лакированный пластик из прошлой коллекции, я за безотходное производство, проволока, алюминиевые вилки, барочный жемчуг, обожженное дерево, фрагменты бижутерии Monet, которые я привез из Чикаго, обломки бакелитового браслета, цепочка без истории… всякая ерунда. Мусор… в общем. Список впечатлил Мэн Яо. В голове он уже составлял описание для сайта. — Цена вырастает в три раза, — задумчиво откликнулся он. — Теперь мне нравится. — Ох, ну дело же не в этом… — Я торгаш. Уж извини. — Ну, не надо так. — Расскажи мне ее историю. — У неё нет истории. У меня был всякий хлам и не было привычных инструментов. И мастерская, с которой я работал — в Шанхае. Ездить было далековато. Вот и… все. И сережку… впрочем, не имеет значения. Лань Сичень теперь еще и расстроился, не встретив ожидаемых восторгов, а с каждой фразой становился все печальнее. Яо чувствовал себя идущим по осколкам. — Она хороша. Правда, — утешительно сказал он. — Но тебе… Яо понял, что дело вообще не в броши, что Лань Сичень хочет его одобрения, убежденности в том, что ничто не встало между ними. Он поднялся с места, подошел к ювелиру, обнял, прижал его голову к своей груди, погладил по волосам. Потом крепко взял за запястье, притянул руку к своим губам и нежно поцеловал каждый палец. — Если это создают твои руки — это прекрасно, помнишь? — Не делай так. — Почему?! — Нет, я… не то хотел сказать… просто я так соскучился, я… я так по тебе соскучился… — Лань Сичень обхватил его руками, будто сила этого объятия могла утолить в нем желание разрыдаться; им, впрочем, стоило бы поплакать вдвоем, но оба стоически держались, — ты же… ты же не поверишь, что я по тебе соскучился, ты же мне теперь не поверишь… — Милый, — Яо продолжал ласково гладить его по затылку и плечам. — Верю, я тебе верю! Я тоже очень… Но он не успел договорить, потому что его все-таки затянули в омут разврата — то есть усадили на коленки и, вжав пальцы в затылок, впились в губы грубым, почти болезненным поцелуем. Он даже растерялся, но поддался вновь. Невозможные пальцы Лань Сиченя двигались вниз от его шеи к бедрам, резко задрали одежду, легли на обнаженную кожу над поясом брюк — нет, одной рукой все-таки чуть под пояс, но не переходя границ… Ох, как удачно задерживалась доставка! Собираясь в Шанхай под контролем бывшей девушки, Яо нашел в закромах своего ящика с сексуальными принадлежностями странноватую штуковину — тонкую цепочку, соединенную в нескольких местах таким образом, что она охватывала шею, пробегала по груди и животу, еще одна ее часть пролегала по ребрам, еще одна опоясывала талию — в общем, выглядело это как БДСМ-портупея, только из золотистых звеньев. Металл был дешевый, конструкция придавала Яо вид какого-то «драгоценного наложника» и вообще казалась вульгарной и неуместной. Еще одна спасенная от Цинь вещь! А то ведь ее послушаешь и поедешь как Марк Цукерберг — одни штаны, полторы футболки. Но в отеле он надел ее на себя и вспомнил о разговоре с матерью — о цепочках и струях воды. И подумал, что, наверное, это будет сексуально. Потому что приехал он потрахаться и ясно отдавал себе в этом отчет. Не для разговоров, не для слез. Слез Лань Сичень испугается, от разговоров уйдет, а тело — сосуд удовольствий, и если ювелир будет чувствовать, что Яо к нему тянет — несмотря на все мрачные истории прошлого, исчезновения, ложь и умолчания — он поверит, что все еще любим и все еще желанен. Что, кто бы его ни кусал, чикагский галерист Мэн Яо все еще есть в его жизни. И станет легче. Яо и самому хотелось заткнуть разевающих пасть демонов ревности и отчаяния. Ему казалось, что, если они просто и без лишних слов займутся сексом — просто потрахаются, как случайные встречные, как звери в период гона, как кто угодно, не опутанные паутиной умолчаний и сложностей — все будет хорошо. Теперь цепочка холодила кожу под футболкой, он знал, что рано или поздно пальцы Лань Сиченя нащупают ее и… — А что это? — горячий бархатный шепот возле самого уха. — Это небольшой сюрприз, — Яо стащил с себя футболку, прекрасно понимая, что так, этим жестом, приглашает продолжить ласки и перевести их в более откровенное русло. Цепочка поблескивала на его коже, бросая золотистые блики. Лань Сичень с энтузиазмом прижался губами к его телу, языком подцепляя и чуть двигая эту самую цепочку. Его холодные подрагивающие пальцы двигались по груди и животу Яо, то ласкали соски, то чуть сжимали талию, вежливо, но требовательно, и Яо… И Яо вдруг понял, что все как-то невовремя. Что не получится просто взять и потрахаться вместо того, что он хотел сказать. Вместо того, что нужно было сказать и сделать. — Сичень, стой, я… стой, остановись. На сей раз Лань Сичень отреагировал сразу и только напоследок провел кончиками пальцев по его груди, вернее, по звеньям цепочки, еще влажным от слюны. — Что-то случилось? — вид у него был встревоженный. — Я… пока, кажется, не хочу. Что-то мне… некомфортно. — Здесь? Да, у меня неуютно, это правда… может, поедем куда-нибудь? Или… некомфортно со мной? Из-за того, как я теперь выгляжу? Из-за того, что было? Надо все-таки обсудить?.. И эти гирлянды дурацкие… Ты не хочешь меня или… или… Яо закрыл глаза и перевел дыхание. Если не предпринять мер, Лань Сичень словит какую-нибудь паническую атаку. — Позволь мне кое-что, — сказал он, помолчав. — И прости меня за это. — Конечно, конечно! Все, что угодно, милый, все, что… ой! Потянувшись к нему, Яо отвел в сторону прядь волос, чуть оттянул воротник черной футболки и впился жемчужными зубками ровно в то же место, где багровели следы неутоленной страсти неизвестного ему высокопоставленного военного.

***

А что же генерал Лань? Его день складывался гораздо лучше. В составе комиссии он проводил проверку на заводе «Гусу», и одна дама, кто-то там по устойчивому развитию, не юная, разумеется, но приятных очертаний и далеко не скромница, желала обсудить с ним очень, очень важные вопросы. Генерал Лань не имел ничего против устойчивого развития ракетостроения, дама недавно развелась и не имела ничего против совместного ужина. Уверенный в том, что все дети куда-то, да пристроены, генерал вечером повел ее в неприлично дорогой ресторан, пил с ней необъяснимо дорогое вино, сиял сединой, рубашкой и ботинками. Да и в остальном был, скажем без стеснения, на высоте и получил от дамы положительную обратную связь. В отличие от восторженных любителей, коими оставались его племянники и никакая-вовсе-не-дочь, генерал Лань в делах романтических был холодным, уверенным профессионалом, хотя с годами на этом поле играл все реже.