Пластиковые пионы

Нанкин, 1982 год — Госпожа Лань, это больница, — Юй Цзыюань раздраженно махнула рукой, отгоняя от себя вонючий сигаретный дым. — Кто-то запретит курить в больничном саду ветерану войны? — Губительница усмехнулась и затянулась снова. Они сидели на лавочке возле клумб, таких ярких, таких пестрых, обрамленных пошлыми голубыми и розовыми оградками, что от одного их вида становилось тошно. Как можно так рябить в глазах, когда там, окруженная толпой лучших специалистов в стране… Когда она там. День был теплый, но госпожа Юй мерзла в своем шелковом платье с пышным бантом у ворота. Слишком нарядное платье для такого дня, но у нее просто не было других, ненарядных платьев. У нее имелся комплект для убийства отца, но не для смерти ребенка. Губительница, как всегда, выползла на свет из своей пещеры в залатанных брюках и видавшей виды гимнастерке, будто только что вернулась домой с фронта. Удивительно, как ее не погнали отсюда, как бездомную. С их последней встречи прошло немало времени, и коротко остриженные волосы Губительницы обратились в серебро. Курила она какое-то исключительное дерьмо, как и прежде. Паучиха предложила бы включить эти сигареты в список химического оружия. И запретить. Трость ее валялась на земле, и Паучиха потянулась поднять. Рука Губительницы, принявшая трость, была сухой и горячей. — Вы зачем тут, госпожа Лань? — Почему ты одна? — Губительница проигнорировала ее вопрос. — Где он? — В командировке. Не успел прилететь. Полчаса назад она, вцепившись в телефонную трубку, убеждала Цзян Фэнмяня не делать резких движений и довести дела до конца. Служба есть служба, приказ есть приказ, даже если твой первый ребенок умирает в отделении реанимации. У Фэнмяня были железные нервы, однако Паучиха видела, как наяву, его побледневшее плоское лицо, его сомкнутые, тонкие, как ниточки, губы, его дрожащие руки. Она знала, что через миг он совладает с собой, как владела собой и она, и, одернув китель, вернется к совещанию. И никто не узнает, что идет он на ватных ногах, что все его мысли заняты девочкой, еще недавно крошечной ручкой сжимавшей его палец. «Она такая красивая, такая красивая!» — говорил он, прижимая к себе новорожденную и поглаживая кончик ее короткого носа, а Паучиха, морщась, все никак не могла понять — чего ж в ней красивого, в орущей, как резаная, красной, сморщенной дьяволице. Но кровь-то в ее жилах демоническая, паучья, пурпурная, а значит, не найдется мужчины, смеющего сказать, что она — некрасива. Если она выживет. Если она выживет. — Да я не про мужа твоего, — хмыкнула Губительница. — Госпожа Лань, если вы намекаете на мои отношения с Жень… с Лань Циженем, то это… не его забота. Ему сейчас тоже непросто. К кому вы приехали? — К тебе, дура. К кому еще-то… От мужа уйдешь? — Нет. — Странная ты. — Госпожа Лань, у моей дочери только что в третий раз остановилось сердце, — Юй Цзыюань чуть не лязгнула зубами от злости и отчаяния. — Это очень, очень… сумасбродное сердце. С ним очень… очень сложно… поладить. И врачи не понимают, почему это произошло. В четверг мне нужно быть в Ханое на переговорах. Я не знаю, буду я тогда матерью или уже нет. И мне плевать, что вы думаете о моих отношениях с вашим сыном, потому что все, что меня интересует сейчас — буду я в четверг матерью… или уже нет. — Родишь второго. Никогда еще Красная Паучиха не была так близка к убийству, хоть и не впервые слышала о странном отношении Губительницы к потомству. Та любила своего супруга, как дикое животное любит свою добычу, как охотник-следопыт влюблен в безупречную шкуру снежного барса, которую нельзя испортить неаккуратным выстрелом, как военачальник любит высокопоставленного пленного, жизнь которого можно обменять на опущенные знамена и распахнутые ворота вражеской столицы. Но детей своих она считала неизбежным, хоть и несправедливым, наказанием за эту любовь. В старшем, быть может, она находила сходство с супругом, а потому берегла его, как напоминание. В христианских церквях есть реликварии с обрубками рук и ног святых. Нечто подобное видела Губительница в старшем сыне. От младшего не было никакой пользы, кроме продолжения военной династии — трудно сказать, представляло ли это для Губительницы какую-то ценность. Когда, по-видимому, опасаясь репрессий, ее муж уехал из страны, Лань Цижень совсем ей разонравился — он нес в себе лишь след ее боли, но ни капли ее любви. Тем не менее, она поспособствовала тому, чтобы сыновья получили хорошее образование, и не пустила старшего на войну. Младший выбора не имел. Мать на месте событий, а отец издалека — после Культурной революции он предпочел остаться за границей, хотя время от времени возвращался в КНР — в один голос настаивали на поиске хороших невест. В общем, со стороны Лани казались странноватой, но даже неплохой семьей. Однако лезть в эту семью никому не стоило. Все мужчины в этой семье были странными отражениями друг друга, кривым зеркалом один другому, и Юй Цзыюань помнила, как Губительница, внушающая ужас всем вокруг, нежно касается в знак приветствия острых скул старшего сына. Оставить бы их двоих в том доме, забрать бы оттуда всех остальных, даже прислугу. Пусть сожрут друг друга, гребаные сколопендры. — Второго-то я рожу, плевать мне на их политику одного ребенка, сколько хочу, столько и нарожаю, — ледяным тоном откликнулась Паучиха, — Но мне нужна эта. Губительница кивнула, затягиваясь своей вонючей сигаретой. — Ты знаешь, как я выжила в сорок пятом? Не припомню, пишут ли в учебниках истории про тот котел… — Не пишут, — отрезала Паучиха. — И вы съели японского военнопленного. — Отец рассказал? — Нет, ваш старший сын. Он очень гордится этим обстоятельством. Крошечный паучок странного лиловатого оттенка перебрался со спинки скамьи на плечо Юй Цзыюань. — Люди делятся на тех, кто способен выжить любой ценой, и тех, кто неспособен. Тут ни врачи, ни удача, ни пули ничего не решают. Если она из первых, она выживет. Твой отец был из первых. — Ему не всегда это удавалось, — напомнила, подкрепив это жуткой ухмылкой, Паучиха. — На каждого монстра найдется пострашнее. — Госпожа Юй! — молодой врач, такой измученный, будто пробежал марафон, буквально рухнул рядом с ними на скамью. — Ваша дочь меня с ума сведет. — А ей и года нет! — Простите, простите, я шучу, как последний идиот, а вы держитесь молодцом, — он вытер потный лоб тыльной стороной ладони. — Есть Нобелевская премия для реаниматологов? — Вас сегодня не расстреляют. Этого достаточно. — Курите? — Губительница достала из кармана портсигар, и врач благодарно затянулся отвратительными сигаретами, ничуть не побрезговав ими.

***

Теперь консультант Ван, госпожа Ллос, Лань Янли, Цзинь Янли, Цзян Янли, кем бы она ни была, стояла у трапа самолета, прощаясь с матерью. Она выжила в череде своих детских болезней, не стала той самой женщиной в яойной новелле, которая, бесславно погибнув, становится поводом для душевных страданий главного героя, вышла живой из рукопашной с братом, когда его планы лишить ее власти пошли прахом, и теперь снова испытывала судьбу. Кому суждено быть повешенным — не утонет. — Ты меня на всю Африку позоришь, — Паучиха окинула критическим взглядом дочь, коротко стриженую, исхудавшую за последнее время, в бежевом брючном костюме будто с чужого плеча; опознать в ней женщину теперь было трудно. — Это что, Zara? — Что-то местное. — Вся одежда в мире — местная. Просто одна приличнее, другая — как это. — У меня есть к тебе просьба, — Ллос сбросила с плеча рюкзак и достала оттуда пачку открыток. — Я все подписала. Спасибо, что разрешила. — Уговор есть уговор, — генерал Юй приняла эту стопку и принялась перебирать из соображений цензуры. — А зачем открытка на Рождество? — Ну, вдруг ты решишь учить его в США или в Европе. Все будут получать открытки… а ему будет обидно не получить. Госпожа Юй задумалась и изрекла, помолчав: — А это дальновидно! Но, послушай… их ведь здесь на несколько лет. Вон на Новый год… десяток! — Да, — Ллос потерла переносицу, — это на случай… если я не вернусь. Пусть у него в запасе будут годы… прежде, чем он узнает, что остался сиротой. Одна из них рано или поздно сказала бы это вслух. «Тебя убьют». «Меня убьют». Ллос сказала это гораздо мягче, словно обтекаемая, робкая формулировка могла отвратить опасность, словно выстрел из невесть откуда попавшего в руки мятежника АК-47 или вирус Эболы можно отогнать, если не говорить напрямую: я умру. — Тебе ведь необязательно лететь туда самой. Янли, это мужские игры — сбегать на войну от разбитого сердца. Уехать туда, где свистят пули, потому что тебя никто не любит и тебе нет места на земле, а в гробу под землей тебе всегда рады — так поступают мужчины. Они не понимают, каким трудом даётся жизнь, а ты понимаешь. Отправь Вэнь Чжулю, или как его там, вести переговоры и контролировать операции в ЦАР, тем более, он мужчина, рожа у него бандитская, его будут слушать. А сама собирай сливки. Ты женщина, тебя… — Я не хочу отправлять кого-то вместо себя только потому, что доводы людей с членами убедительнее. Наш первый пункт — Аддис-Абеба, я нужна для переговоров и первой фазы, я не буду доверять это товарищу Вэню, — Ллос пожала плечами. — Дальше можно спокойно поручить работу группе Струны, там нужны хорошие снайперы, умеющие делать свою работу чисто и аккуратно. Мне там заняться, по большому счету, нечем. Но в Бенгали даже на уровне переговоров ситуация сложнее, там есть русская группа, с которой мы раньше пересекались, и я… — Не объясняй, — генерал Юй в припадке странной нежности погладила ее по плечу. — Просто не лезь, куда не надо. — Я всю жизнь лезу, куда не надо. И, развернувшись, ступила на трап. Но на середине замерла, оглянулась и крикнула матери: — Мам, не ругай Чендлера, ладно? Пришлось пообещать. Чендлера стоило бы отругать, потому что, полежав пару часов в оцепенении после разговора с Ло Цинъян, он решительно встал, залпом выпил чашку остывшего кофе и, приказав Репе связаться с Ордосом, сообщил, что конфискованные у Лань Сиченя предметы техники должны быть доставлены в резиденцию Юй, а не в шанхайскую квартиру.