Пластиковые пионы

Молодые отчаявшиеся мужчины — единственная, в сущности, категория людей, способная бросить вызов мужчинам взрослым и благополучным, обладающим властью, деньгами и влиянием. Мужчины, которым есть, что терять, не пойдут срывать зло на вышестоящем, пусть он и есть причина их бед. Они направят причитающуюся начальникам, богачам, вождям ненависть на тех, кто не снесет им голову с плеч. Они будут орать на жен, детей и подчиненных, они будут пинать собак и хамить официанткам. Но те, кому даже собственная жизнь принадлежит лишь понарошку, способны на все. Об этом думала госпожа Юй, приказав сообщить Сюэ Яну, что в ближайшие десять лет он не имеет права покидать КНР, занимать такие-то должности, работать… никем, пожалуй, кроме дворника, и к тому же будет находиться под постоянным наблюдением. Вокруг бывшего киллера, куда ни посмотри, выстраивались высокие, непреодолимо высокие каменные стены, хоть башкой бейся, хоть зубами грызи, не вылезешь. Запертые в клетке крысы борются не за свою жизнь, а против клетки. Молодые отчаявшиеся мужчины — это энергия, которая, будучи направленной в верное русло, способна уничтожить все на своем пути. Укажи им — вон тот виноват во всех твоих страданиях, в твоей бедности, в твоем ничтожестве — и они, оскорбленные чужим величием, разнесут в осколки любую крепость, любой дворец, любой бункер. Ткни пальцем в злодея, даже если злодеем он был вовсе не для них, и обозлившиеся черти сожрут его с потрохами. Если только они достигли нужной степени отчаяния. Не было никаких причин оставлять в Доме Отшельника психически нестабильного охранника, который несколько часов назад направлял оружие на самого опасного и, будем честны (а генерал Юй иллюзий насчет своих отпрысков не питала), самого бестолкового человека в Китае. Не было никаких причин — если считать, что задача этого самого охранника ОХРАНЯТЬ шевелящийся бормочущий труп. А если нет? Юй Цзыюань убивала своими руками тех, кого считала достойными умереть от ее рук. Великий Красный Тарантул был... великим. Величие дано не каждому. Впрочем, смерть ее последнего врага была близка и без того. Но у него в запасе еще имелось время, и, по мнению госпожи Юй, проводил он его лишь в тех страданиях, что выбрал сам. Он никогда не знал настоящего страха, настоящей боли, настоящих потерь, потому что живые люди не представляли для него никакой ценности. Но кое-что для него ценность имело. Впрочем, если красавчик с поехавшей крышей просто придушит мудака, тоже будет приятно. — Ваш кофе, генерал Юй, — молодая женщина с наполовину обожженным лицом, прикрытым длинной челкой, поставила поднос на стол. — Я могу быть чем-то еще полезна? — У тебя странный акцент. — Я долго жила в России. — Как и многие здесь, — госпожа Юй кивнула самой себе. — А где ты жила до этого? В Синьцзяне? — Да, генерал Юй. Кто-то из коллекции Янли. Через пару лет она устанет играть в хладнокровную предводительницу наемников и натащит в Ордос бедных-несчастных девочек, отбитых у Боко Харам; с другой стороны, должен же кто-то вмешаться, а Янли умеет обращаться с головорезами, и ее снайперши попадают в цель, даже если это невозможно с точки зрения физики. И вправду, на каждого монстра найдется пострашнее. Губительницу Юй Цзыюань вспоминала в последнее время все чаще, быть может, потому, что драма с семейством Лань в главных ролях становилась с каждым днем абсурднее. Оставшись в одиночестве в необжитом кабинете, формально принадлежащем дочери, генерал Юй взглянула на свои часы Piaget, усыпанные бриллиантами. Интересно, что сейчас происходит в горах Сишань?.. В горах Сишань молодой отчаявшийся мужчина с непростым жизненным опытом стоял на пороге кабинета лауреата Нобелевской премии по литературе и орал: — Где ваши сраные черновики?! Ответом ему стал жуткий кровавый кашель. Прокашлявшись и утерев рот рукавом, старший господин Лань поднял глаза, огромные, как у инопланетянина, на фоне обтянутого желтоватой кожей черепа. — Какого… хера… ты здесь… — прошипел он, костлявой рукой вцепляясь в плед. — Ты же… ты же… — Черновики, — требовательно повторил Полынский. — Ты же их читал. Они там… где ты их оставил… вот черт! — до старика вдруг дошло, что собирается сделать его охранник. И — что он не сможет ничего предотвратить, что это сильное, крепкое, молодое животное, похожее на волка в человечьей шкуре, вольно творить здесь все, что угодно. Даже на пороге смерти старший господин Лань был не настолько слеп, чтобы не понимать, что охрана его ненавидит, что все его ненавидят, что, если этот человек решит переломать ему все кости или выкинуть из окна, никто не придет на помощь. Придут разве что полюбоваться на бесславный, грязный финал его жизни. Однако жизнь он отдал бы уже, пожалуй, да только тлеющий огонь внутри гниющего тела никому не сдался. Полынь вытащил из ящика стола стопку бумаг и, устроившись на стуле, вынул первый попавшийся листок. — «Я любил ее, вот и все. Что это значит? Я мечтал смотреть на нее всю свою жизнь. Она все время спрашивала, почему я на нее смотрю, а я говорил, это потому, что она красивая. Она говорила, что мне просто так кажется, и ничего красивого в ней нет. Я просто не мог ей этого объяснить. Вот вы писатель, вы, наверное, смогли бы… А я даже школу не кончил, не умею говорить по-правильному. Когда она болела, и у нее были сопли, или когда я встречал ее с фабрики, такую уставшую, я все равно любил на нее смотреть». — Это для книги, — тихо сказал господин Лань. — Для книги о любви. Для... правильной книги. Которую будут читать люди. — Разве? — хмыкнул Полынский и продолжил декламировать, вытащив другой листок. — «Она даже рис варить не умела. Вот как можно не уметь варить рис? Я такого невкусного риса даже в армии не ел. А у нее ел. Если б она меня помоями из ведра кормила или гвоздями из коробки, я бы ел. И еще лицо пытался такое сделать, чтоб она думала, что мне вкусно, а то бы она расстроилась». О, господин Лань, а вы бы так смогли?.. Что у нас дальше… «Ну, я не знаю, как вам объяснить. Мы редко виделись, я в отпуск приезжал, и она брала выходной, и мы уезжали в парк. Гуляли там, просто гуляли. Ну, кажется, столько не виделись, надо… ну, вы мужчина, сами понимаете, что там надо». Кстати, господин Лань, а вы-то понимаете, ЧТО там надо? Вы ж женщин трогать руками не умеете, сами признались в вашей книжонке. Так… «Сами понимаете, что там надо. А мне было достаточно с ней за руку гулять. Но потом мы все равно это делали. Она переживала что-то там, то бедра у нее какие-то не такие, то поправилась она. Да какие «не такие» бедра? Какая разница-то?». Дальше… «Ну, у нее смена позднее кончалась, и я ждал на проходной с коробкой лапши с бульоном, чтобы она сразу поела, там рядом, прямо на лавочке, и она так радовалась каждый раз, будто бы я мог не прийти». Черт… — тут Полынский понял, начитавшись чужих признаний в любви, что на глаза наворачиваются слезы от прикосновений к этим тайнам, существовавшим между двоими, но вырванным из их сердец костлявыми лапами писателя. — Зачем вам это, а? Мои слова о моей госпоже Лань там тоже есть? Где-то в конце? — Твои — лучшие, — все так же негромко ответил ему господин Лань. — Я должен завершить книгу именно твоей историей. Она будет, конечно, не совсем о тебе… Все эти мужчины расстались со своими девушками. Но я придумал другие сюжеты. У меня… все заработали достаточно денег, развелись с нелюбимыми, поженились, попросили друг у друга прощения, поняли… Все их истории кончаются хорошо. Люди ведь любят, когда все кончается хорошо, правда? Я все исправлю. И ваша… история с бывшей женой моего сына… как бы вы хотели ее завершить? Жениться на ней, нарожать детишек? Я напишу это для вас. — Ничего вы не напишете, психопат вы долбанутый, — ответил Сюэ Ян и медленно разорвал лист пополам, пополам и еще раз пополам. — Ни мне, ни им. Это их истории. Вы себе посмертной славы на чужой любви не сделаете. Писатель в немом ужасе смотрел, как в ловких пальцах бывшего киллера погибают его черновики. Сюэ Ян подбросил обрывки вверх, и они хлопьями снега упали на пол. Он взялся за другую страницу — ее он рвал на тонкие длинные полосы, от каждой он отщипывал маленькие клочки, и они тоже оказались на полу. В голове у старшего господина Ланя совершенно не умещалось, что кто-то вот так запросто уничтожает его многолетнюю работу. — Что… ты… делаешь, — выдохнул наконец писатель. — Это же… это же… — Это слова, которые вы опять украли и присвоили, — подсказал ему Полынский, продолжая свое черное дело. — Но… я дал бы этим людям… вечную жизнь! — Вечную ложь! — Вечное счастье! Они могли бы быть… счастливы в моих историях! — А какое это имеет значение? С чего вы взяли, что у вас есть такая власть — вашими писульками давать людям счастье? У вас была власть над женой, над детьми, и вы над ними измывались, а теперь прикинулись добреньким и решили искупить вину, напридумывав живым людям сладких сказочек? Вы всю жизнь смеялись над читателями, ваш сын мне рассказал! Вы пообещали им книгу о войне и получилось бессмысленное дерьмо, писали о женской доле, угробив жену и украв ее дневник, вы играете с людьми, будто они пустоголовые бумажные куклы, а сами-то вы разве человек? — Полынский приступил к новой странице; пол рядом с ним все плотнее покрывался обрывками. — Прекрати! Прекрати немедленно! — ярость придала умирающему немного сил, и у горла Полынского оказался нож для бумаг, которым и цыпленка зарезать нельзя было. Руки у господина Ланя дрожали от злости и слабости, стоял он с трудом, и Сюэ Ян, в приступе истерического хохота явив во всей красе свои знаменитые клычки, просто отобрал у него ножик. — Вот спасибо! — он встал, навис над писателем, взял его в охапку и, не заботясь о сохранности хлипкого тела, легко бросил обратно в кресло. — Сидите-ка. Нечего тут устраивать цирк. Теперь уничтожение черновиков пошло быстрее, хотя рвать их было приятнее, чем резать. Старший господин Лань выл свое «прекрати» на все лады, задыхаясь и кашляя, а Полынский с огромным удовольствием водил лезвием по страницам, превращая иероглифы в разрозненные черточки, порез-порез-порез-порез, и текст терял всякий смысл, и восстановить его было уже невозможно. — Что мне сделать, чтобы ты остановился? — взмолился писатель, не в силах смотреть, как его творение превращается в груду обрезков. — Чего ты хочешь? Я включу тебя в свое завещание, ты получишь дом, деньги… — Далась мне эта халупа! — Ты… я завещаю тебе все, что у меня есть! — Проблемы с психикой? Спасибо, у меня свои, — нож в его руках выписывал на поверхности бумаги сложные рисунки. — Есть же… есть же хоть что-то… что я могу тебе дать?! — Мне — нет, — теперь Сюэ Ян развлекался и вырезал на странице звездочки. — А кому?! Вопрос был задан правильно. Но сперва Полынский несколько раз ударил ножом по выжившей стопке страниц — не выдержало и сломалось тонкое лезвие. Тогда он отшвырнул изувеченное орудие в сторону, а листы раскидал по комнате, стараясь навести как можно больше беспорядка. Потом он снова сел на стул, закинул ногу на ногу и торжественно сказал: — Вашему сыну.