Пластиковые пионы

— Твой телефон восстал из бездны? Как главный герой в дораме? — А?.. — Лань Сичень недоуменно заморгал. Они так долго сидели обнявшись, будто прошла целая вечность, и, может быть, впервые в жизни его сознание было абсолютно свободно от всяких мыслей. Словно голос, бубнивший в его голове всякую ерунду все тридцать четыре года, наконец-то утомился, заткнулся и предоставил ему редкую возможность просто обниматься с дорогим сердцу чикагским галеристом. Место укуса болело, хоть Яо уже давно не впивался зубами в его плечо, а просто прижимался губами. Оба они молчали, но та сила, с которой пальцы каждого из них вдавливались в тело другого, говорила яснее любых слов, и говорила она лишь одно: «я люблю тебя». Впрочем, если б Мэн Яо и дальше поддавался остро подступившему горю, вызвавшему в нем желание посильнее цапнуть Лань Сиченя за плечо, оставив след зубов поверх чужой метки, он бы говорил другое. Все его силы, которых и без того оставалось мало, ушли на то, чтобы подавить вспышку ревности и крик — какого хрена У НИХ ты был всю жизнь, а у меня — всего пару недель? Где справедливость?! Какого хрена У НИХ было твое детство, твоя юность, твои горести и радости, твои слезы смех; У НИХ ты был тем мальчиком в застегнутой на все пуговицы рубашке, мальчиком, переживающим смерть матери и жестокость отца, юношей, мечущимся в поисках себя, молодым мужчиной, бунтующим против родных. Все эти «ты» были У НИХ, а что, что было у меня?! Мэн Яо завидовал тем людям. Не статусу, не деньгам, которые у них, разумеется, имелись в избытке, не власти их семьи, а лишь годам, проведенным с этим странным человеком близко-близко… но ближе ли, чем был теперь он, Мэн Яо, «сын простой продавщицы»? И теперь-то его драгоценный ювелир с волшебными пальцами был с ним, и все, что оставалось — это оплетать его, будто лиана, конечностями, одновременно в самоотреченном желании согреть, отдать тепло своей нежности и огонь своей страсти без остатка, и эгоистичной потребности никогда не отпускать. Но все мысли в духе «спасибо, что любили его» оказались перечеркнуты этим внезапным припадком ревности. Яо очень хотелось по-детски рыдать с криками «мое, мое, мое», но это было неправильно. Ревность он считал худшим из человеческих чувств, ревность, чужая ревность, отравила его первую влюбленность и породила страх близости. Хотя если бы этичный и рациональный американский предприниматель господин Мэн Яо на миг забыл о своих моральных принципах, он бы мог догадаться, что Лань Сичень от заявления «это мое» в свой адрес от любимого человека (но только от него!) пришел бы в искренний восторг. Впрочем, Лань Сиченю оказалось достаточно ревнивого укуса, чтобы потерять на время дар речи и способность к мышлению. А Яо, борясь с собой, все же видел, видел самое главное — в чуть розовеющей мочке уха ювелира и вправду была скромная сережка-пуссет, сделанная явно из тех же материалов, теми же руками, с тем же умыслом, что и та, которая болталась в ухе самого Яо. Что бы ни было в жизни Лань Сиченя, кто бы ни был с ним — утешением ли, тоской ли, и что бы сам ювелир, не умея разобраться в своих чувствах и мыслях, ни говорил… он сделал парные украшения. Для них. Даже лучше, чем кольца. Дурацкий «треньк» уведомления разрушил магию, вынудившую их застыть и оцепенеть. — Это старый телефон, он плохо заряжается, камера в нем неважная и на нем неудобно рисовать, а я иногда… — начал объясняться ювелир, пробегая глазами сообщение от курьера, который безнадежно застрял в пробке из-за аварии. — Я не помню своих паролей и у меня нет твоего номера. Только дяди, брата и… старый номер Вэй Усяня. — Так значит, ты не прочитаешь все те сообщения, которые я тебе писал? — Яо грустно улыбнулся. — Наверное, это хорошо. Я… много глупостей насочинял. — Зачитай мне их, — попросил Лань Сичень, гладя его по спине, как ребёнка; расставшись лишь на минуту, они снова устроились рядом, будто после недель разлуки не могли вынести и сантиметра пустого пространства между ними. Грустная улыбка Мэн Яо сменилась хитрой лисьей усмешкой. — Зачитаю, если покажешь мне старые фотографии на этом телефоне! — Но у меня нет селфи. Я… делал их только для тебя. Мне до сих пор немного странно… — ювелир потыкал в экран и открыл галерею. — Ну, вот… улица… — он показал Яо мутную фотографию с уходящей вдаль дорогой и вереницей домов. — Правда, я не помню, почему это фотографировал. Там спутанные провода над головой… может быть, мне понравилось это. — Пойдем в комнату, — перебил его Яо. — Будем лежать и смотреть фотографии на твоем телефоне. — А-Яо, это очень стра… — Знаю. Знаю. Яо притащил его в комнату, к кровати, решительно залез под одеяло и затянул туда Лань Сиченя, не обращая внимания на то, что он еще одет. Уже укрывшись с головой, он заполз руками ювелиру под футболку и уткнулся лицом в грудь, прижался к нему всем телом, вжался в него. Одежда совершенно не мешала ощущать, что ювелир все еще возбужден, но Яо со всей ясностью осознавал, что уже (или пока?) не настроен на секс. Он был настроен стиснуть Лань Сиченя в объятиях навсегда. Как те влюбленные в пепле Везувия. — А мы не будем смотреть фотографии? — осторожно уточнил Лань Сичень, уже ничего не понимая в поведении Яо, но следуя всем его решениям и порывам. Они почти одновременно бросили телефоны на одеяло и тут же потеряли их. — Подожди. Давай… сначала полежим обнявшись. Я хочу, чтобы ты обнимал меня и… и… Яо всхлипнул. Он был измотан — работой, переживаниями, дорогой, опять переживаниями. Он уже не думал о том, что нужно изображать оптимистично настроенного, эффективного и неутомимого профессионала. Он не думал, что нужно быть логичным и последовательным. Он знал, что несет околесицу и что странно себя ведет, но холодные, немного влажные руки Лань Сиченя на его спине, стук сердца в его груди, его присутствие, еще недавно казавшееся Яо невозможным — все это страшно сбивало его с толку. И он решительно сбился. — А-Яо, любовь моя, что я опять сделал? — Лань Сичень снова разволновался, отстранился от него только затем, чтобы взглянуть в глаза, теплые карие глаза с покрасневшими веками. — Что я сделал? Я обидел тебя? То есть… что за дурацкие вопросы я тебе задаю! Конечно, я тебя обидел, конечно! И я знаю, что тебе многое обо мне рассказали. Это… нам придется это обсуждать, — от переживаний он был на грани того, чтобы вывалить на Яо все свои тревожные мысли. — И я знаю, что я идиот со своими записками и подарками, потому что… потому что… чего стоят мои подарки на фоне всего, что ты обо мне знаешь? И я не представляю, как ты можешь меня после этого любить. И… мне… Милый, скажи. Скажи мне все. Устрой мне скандал. Можешь на меня поорать, если нужно. Я готов к чему угодно, правда, просто я… — Не нужно, — пробубнил Яо, снова утыкаясь лицом ему в грудь. — Побудь со мной, пожалуйста. Я не хочу ничего обсуждать. Я-то не готов. Просто будь со мной. Потом поору, раз просишь. — Но я с тобой. — Хорошо.

***

— А-Яо, мне казалось, мы собираемся лежать… обнявшись… и смотреть… фотографии… Где-то в складках одеяла пискнул телефон Лань Сиченя, сигнализируя о падении уровня заряда. — Мы обнимаемся. — Мне кажется, мы делаем что-то еще, — заметил ювелир, которого его агент, закрыв глаза, почему-то принялся гладить по лицу, отслеживая подушечками пальцев линию роста волос, спинку носа, изгиб губы, форму бровей… Он уже делал так в Чикаго, когда говорил, что хочет физически, тактильно, запомнить лицо любимого. — Мне остановиться? — спросил Яо, явно не думая останавливаться. — Просто дай мне… ты изменился, ты знаешь? — Я похудел, но… — Нет, не только, выражение… напряжение мышц лица… — Яо гладил морщинки у его глаз, едва наметившуюся складку между бровей, заострившиеся скулы. — Я помню это лицо… другим наощупь. Ты мне снился… и там ты тоже был другим. Но всегда собой. Тебе так шли все эти исторические штуки, но… — Ты мне тоже снился, А-Яо. И мне приснилось, что я не смог без тебя жить. — А куда я делся? — возмутился Яо, подняв веки. — Разве я мог куда-то исчезнуть, если уж встретил тебя? — Ты… Это были плохие сны. А-Яо! — Лань Сичень решил не вспоминать больше своих ночных кошмаров. — Скажи, что мне сделать? Что мне сделать для тебя? Я не знаю, как сделать так... чтобы все снова было хорошо. Это ведь я все испортил... я же должен... как-то... Я ничего не знаю о жизни. Скажи мне!.. Мы можем поехать куда-нибудь с тобой... в красивое место… Я могу готовить тебе завтраки. Я, правда, так себе кулинар, но я постараюсь отточить навык. Я хочу что-то сделать для тебя. — Люби меня. — А-Яо, мне нужна четкая инструкция. — Очень сильно меня люби, — требовательным тоном сказал Яо, заползая пальцами ему в волосы и стягивая дурацкую белую ленточку, которой часть из них все еще была собрана. — Так ты все же хочешь... —начал ювелир, и Яо просто кивнул, не отвлекаясь на слова. Они медленно целовались, мягко соприкасаясь губами и языками. Лань Сичень по просьбе Яо расстегнул на нем золотую цепочку, и она со звоном, соскользнув, упала на пол. — Я тебе сейчас не понравлюсь, — шепотом сказал ювелир, покрываясь от смущения красными пятнами. — Но я… — Молчи, — еще тише ответил ему Яо, стаскивая с него черную футболку, а затем помогая освободиться от всей остальной одежды. — Молчи, я никогда тебя так сильно не хотел и никогда так сильно не… не любил… потому что раньше тебя у меня не было, а теперь есть, и стану ли я говорить, что мне хоть что-то в тебе не нравится?! Это был самый странный секс в жизни Мэн Яо, хотя его жизненный опыт был богат на странный секс. Это был самый волнующий секс в жизни Лань Сиченя, но он всегда волновался во время секса. Ничего неожиданного, ничего нового, и в конечном итоге они просто невинно подрочили друг другу, как школьники в пору экспериментов, эякулировав почти одновременно и смешав семя друг друга с таким торжественным чувством, с каким смешивают кровь во время страшных нерушимых юношеских клятв. Но прежде они смешали слезы, потому что, когда между ними не осталось ничего, ни одежды, ни расстояния, ни воздуха, оба они оказались во власти какого-то странного чувства, будто обнажили не тела, а души. — Как красиво, — говорил, беззастенчиво всхлипывая, ювелир, и его пальцы мягко гладили шею, ключицы, плечи Мэн Яо, очерчивали бицепсы, касались груди. — Я и забыл, как это красиво, как это красиво… Мэн Яо вспомнил, что Лань Сичень не знает, красивы ли его украшения, и оттого его «как красиво» звучало только весомее. Значит, во всем его лексиконе не нашлось иных слов, чтобы выразить чувства при виде нагого тела возлюбленного. Сам он ласкал Сиченя с каким-то подступающим отчаянием, надеясь нагнать с особым старанием даже не пропущенные месяцы, а годы, когда они не знали, что в их жизни нет кого-то очень важного. А может быть, просто не помнили. И когда они целовались, касались губами век, щек, переносиц — двигаясь будто зеркальные отражения, передавая друг другу эстафету поцелуев, повторяя, как зачарованные танцоры, движения, умножая каждым повторением нежность и трепет — они чувствовали соленый вкус, и слезы у них на вкус были одинаковые.

***

— Что ты делаешь? Что за линии рисуешь? — спросил Лань Сичень, чувствуя, как Яо водит кончиками пальцев по его ладони. — Сердце. — Сердце? — Да, мое сердце. У тебя в руках теперь мое сердце. Ты можешь делать с ним что угодно. Ювелир осторожно сжал руку, поймав игривые пальчики Яо в эдакий капкан. А вместе с пальчиками — и сердце.

***

За окном опасливо подкрадывались сумерки. По бледно-сиреневому небу ползли синеватые облака. В доме напротив медленно загорался свет в окнах — одно окно, другое, третье… — Я заснул? — недоуменно спросил Яо, приподнимаясь на локте. — Да, — Лань Сичень заглянул в комнату. — Наверное, ты очень сильно устал за последнее время. — Почему ты меня не разбудил? — Разве можно тебя будить? Ты так хорошо спал, так уютно. Отдохни еще. — Нет, блин… я же не то чтобы в отпуске… нам с тобой нужно написать ответы для интервью… кому, кому… Jewellery World, и я заплатил за это кровью, клянусь тебе. Но у меня сбился режим, и в голове туман, — Яо потер виски, потянулся к телефону и рефлекторно проверил сообщения. — И Майлберри Ливс Виспер умоляет меня о совместном стриме с тобой, раз уж ты жив, мы технически можем это организовать? Здесь же ограничения... И я есть хочу, как тысяча бешеных лис. — До нас наконец-то доехала еда. Но она давно остыла. — Я проспал еду?! Ювелир рассмеялся и поцеловал его в лоб. Не то чтобы все было хорошо, вовсе нет, и оба они откладывали непростой разговор, оба они выбирали, какие свои тайны друг другу раскрыть, но оба же они держались за самое главное: они хотели друг друга целовать, делить друг с другом еду, постель и жизнь. Во что бы то ни стало.

***

— Ты прожуй сначала, — Лань Сичень с привычным восторгом любовался тем, как Мэн Яо уплетает лапшу с креветками. — Я прожевал, — пальцы Яо скользнули по экрану смартфона. — Так: «Милый, все в порядке? Я очень по тебе скучаю!». Твой ход. Лань Сичень протянул ему свой телефон, у которого за прошедшие три минуты уровень заряда снова упал с тридцати до десяти процентов без объяснения причин: — Это вид из окна в моей комнате в резиденции Лань. Я помню, что небо казалось мне каким-то зеленоватым, мне понравилось, но на фотографии не получилось.