Пластиковые пионы

— Я не настроен тебе врать, — сказал Яо, теряя остатки дипломатичности. Он, конечно, и прежде не испытывал симпатий по отношению к «единственному приличному костюму», но теперь этот несчастный костюм, во-первых, сидел хуже, чем следовало, во-вторых — черный цвет добавлял Лань Сиченю бледности. Пожалуй, Стрендж Мо и осыпал бы его комплиментами — но Стренджа Мо с его эксцентричными вкусами здесь нет. Лань Сичень вздохнул и ответил: — Да я сам знаю. — Поедем и купим тебе костюм. — Я не собираюсь оставаться в этом весе, это все-таки нездоровое состояние. — И что? — Покупать костюм на один раз? — ювелир посмотрел на него с таким укором, что Яо даже стало стыдно. — Это нерациональное потребление. Между прочим, ты знаешь, какой процент всех твердых отходов на планете составляют вещи, которые вот так купили на один раз и выкинули? — Мне отдашь. Я только штанины и рукава подкатаю и буду носить. Не прокатило. — На тебя он не сядет из-за разницы в росте. — Подгоню, — проворчал Яо, несколько уязвленный намеком на свою миниатюрность. — Лань-гэгэ, придумай сам какое-нибудь оправдание покупке приличного костюма для одного выхода. И почему для одного? Сходишь со мной куда-нибудь в нем. Я же еще воркшоп проводить буду и смотреть дипломные работы начинающих ювелиров. Я что, один туда пойду? Тебя же тоже звали! Кто из нас двоих звезда?! — Тогда на три раза… — ювелир задумался. «На три раза» — это уже… рациональнее. — У меня фетиш на тебя в костюмах, — заверил его Яо. — Пошли-пошли. Я погуглил уже, где магазины получше, и отзывы почитал. Пока он собирался, Лань Сичень уже вышел на улицу и курил в ожидании. Отказ от никотина на сей раз, даже после долгого периода злоупотреблений, давался ему легче обычного, но все же иногда он выгадывал время, чтобы выкурить сигаретку. Если твой рот постоянно занят чьими-то пальцами, членом или языком, не так сильно и тянет сунуть в него сигарету. Но тянет. Он знал, что Яо это не нравится. И что не следует дымить, как действующий вулкан, если твой отец умирает от рака легких. Пока они шли, а потом ехали на метро, прижатые друг к другу толпой (вот он, легальный способ ласкать друг друга на публике!), Яо бубнил, что кое-кому следует окончательно и бесповоротно бросить курить. Лань Сичень соглашался, наслаждался его насупленным серьезным видом и очень хотел поцеловать в нос. Отдел мужских костюмов в торговом центре привел его в ужас, потому что, во-первых, там были слишком назойливые продавцы-консультанты, кидавшие на него взгляды, полные сомнения, а во-вторых — обстановка давила. Зеркала, яркое освещение, идеально выглаженные пиджаки, стрелки на брюках, которыми можно порезаться… Пока он крутил головой, пытаясь избегать своего отражения — в рваных джинсах и безразмерной футболке он казался себе здесь выпавшим из урны смятым фантиком — Яо разговорился с продавцами, перекинулся с ними шуточками, куда-то убежал, прибежал, приложил к Лань Сиченю, как к манекену, пиджак, убежал опять, снова прибежал, повторил все перечисленное несколько раз и в конце концов сунул ему в руки три каких-то тряпки и затолкал в примерочную. — Этот цвет… — Лань Сичень смотрел на себя в зеркало. Никогда он не напоминал себе мать сильнее, чем теперь, и именно такой, какой видел её последний раз. Он с отвращением отшвырнул мысль, что не хватает драгоценностей — чего-то сверкающего, ограненного, белого золота… бумажных цветов в волосах... и меха дурацкой театральной шубки возле лица. Надо постричься. Длинные пряди эффектно обрамляли его лицо, делая черты мягче и нежнее, пусть чуть женственнее — но он признал бы, что ему это даже идет, однако... Он не хотел быть похожим ни на кого из своих родителей. Он думал о том, что их призраки ещё долго будут его преследовать. И, наверное, чем он старше — тем упорнее. Перестав напоминать Джеки, он превратится в старика с жёсткими чертами и колючим взглядом — в её убийцу. А значит… Яо очень вовремя просочился в примерочную и, не глядя на него, уткнулся лицом в гладкую ткань сложного сизого оттенка. Волосы ювелира забились под высокий ворот серо-голубой водолазки, и Яо не стал их поправлять. — А-Яо, как тебе? — тревожно спросил Лань Сичень, тут же забыв о своих жутких мыслях. — Я тебя люблю, — промурлыкал Мэн Яо, обнимая его и выглядывая из-за плеча. — Понял, значит, плохо. — Значит, что я тебя люблю. — Скажи мне про костюм, пожалуйста. Я знаю, что сейчас ужасно выгляжу, но хотя бы немного… лучше? Яо тихо погладил его по спине. — А-Яо! Но тот теперь целовал его плечи слоями ткани и успел аккуратно забраться руками за полы пиджака. — Да что же это такое… — заволновался Лань Сичень, — нас же услышат… увидят… Не то чтобы его не прельщала перспектива заняться любовью в примерочной. Всю эту неделю он с изумлением открывал в себе желания, о которых не подозревал, и предавался фантазиям, которых хватило бы на несколько порнографических фильмов. Он очень стеснялся что-то из этого реализовать, потому что все еще считал себя совершенно неопытным и неумелым. — Думаешь, нас арестуют? — горячо прошептал его агент. — Не знаю, но… — Тебе очень идет этот цвет. Ты такой красивый… Все хорошо. Все хорошо, — Яо продолжал обнимать его, прижимаясь лицом к плечу, и ювелир понял, что речь вовсе не о костюме, но уже не стал настаивать на том, чтобы получить авторитетное мнение своего агента по этому вопросу. Продавец так громко поинтересовался, подошел ли размер, как будто хотел намекнуть, что некоторыми вещами стоит заниматься исключительно у себя в спальне. Они оба вздрогнули, не ожидая, что кто-то обратится к ним, стоя на расстоянии вытянутой руки. — Берем, — строго сказал Яо, покрутив Лань Сиченя перед зеркалом. Почти сразу после этого они немного поругались. Когда пришло время оплачивать покупки, ювелир с готовностью протянул банковскую карту, от волнения даже не поинтересовавшись ценой, но… — Погоди, — Яо оттеснил его от кассы. — Здравствуйте, я бы хотел… — У меня есть деньги, — возразил Лань Сичень. — Да, упакуйте, спасибо. Вот тебе пакет, неси. Он взял из рук своего агента пакет, но, пока они спускались по эскалатору, в задумчивости спустился на несколько ступеней вперед. Длинные волосы теперь забились под воротник футболки, но Яо почувствовал, что теперь поправлять их будет как-то неуместно. — Что не так? — Все в порядке. — Нет, скажи. — Все в порядке. — Блин, ну что ты!.. — Мэн Яо чуть повысил голос, прекрасно понимая, что давления с его стороны ювелир не выдерживает. — …я не хочу, чтобы ты за меня платил. Яо прорвало. — Слушай, а что мне остается?! — воскликнул он, перекрикивая музыку и рискуя привлечь лишнее внимание; теперь они стояли между эскалатором и ларьком с мороженым, возле которого толпилась детвора, и это место для выяснения отношений мало подходило. — Ты не хочешь моей заботы, ты отвергаешь мою жалость, ты отталкиваешь меня такого — гиперопекающего, контролирующего, курицу-наседку, и я понимаю, почему. Я знаю, как это тебя душит. Я понимаю, почему твой дядя называет меня… так, как называет. И… я осознаю, что твой побег в Нанкин — это моя ответственность. Потому что я… слишком на тебя давил со своим сочувствием и… просто не давал… продохнуть. Но я хочу что-то для тебя делать. Я не умею проявлять любовь иначе. Я НЕ МОГУ. Ювелир опешил. В его широко раскрытых черных глазах мелькнуло что-то непонятное — но граничащее с отчаянием. Всю прошедшую неделю оба они ходили по тонкому, покрытому трещинами льду, слушая зловещий скрежет, но эта внезапная вспышка откровенности явилась для него полной неожиданностью. Яо-то за что себя винить?! — Но я каждую секунду… знаю, что ты любишь меня… — попытался оправдаться он, не обращая внимания на снующих вокруг детишек. — Ты… ты… о чем ты говоришь, ты лучшее, что со мной случалось, ты мой повод жить! Я... отвергаю тебя?! Я?! Детишек, конечно, рановато было звать в свидетели взрослой драмы, но их интересовали только вкусы бабл-ти в меню и… трагическое несоответствие цен на десерты и количества карманных денег. — Ты мне не веришь! Ты знаешь, но… это другое! — Ты ошибаешься! — Если бы ты верил, что я люблю тебя, ты бы верил и в то, что я приму тебя любым. Со всеми твоими странностями, со всеми твоими проблемами и со всей твоей биографией. Эта твоя записка... я цитирую ее. Это так несправедливо! Но я... может быть, если бы я вел себя иначе... ты бы ничего от меня не скрывал и… Но я не знаю, как тебе доказать… так что я купил тебе этот гребаный костюм на три раза, потому что у меня нет ни слов, ни идей, ни какой-либо… власти… чтобы заставить тебя мне поверить, чтобы больше тебя не терять из-за того, что я… недостаточно… — Я все испортил, да? — перебил его Лань Сичень, на которого было больно смотреть. — Нет, — Яо понял, что вывалил на ювелира все свои переживания, с которыми сам справляться был уже не в силах, но и делиться ими не собирался. — Нет, я… я не… черт, я… Зачем, зачем он это выпалил?! Неужели нельзя было промолчать хотя бы сейчас, раз уж они решили обойтись без бурных обсуждений?! Неужели нельзя было высказать свои опасения в спокойной домашней обстановке, где-то после обеда, ровным голосом и в чеканных формулировках, триста раз безмолвно отрепетированных? Лань Сичень только расстроится, и все — никакого толку не… — Манго и клубнику, в вафельный рожок, и полейте, пожалуйста, сиропом, — пробился сквозь звон в ушах неожиданно уверенный голос ювелира. — Держи. — Лань-гэгэ… — потрясенно произнес Мэн Яо, глядя на что-то ужасно сладкое и розово-оранжевое в своих руках и боясь разреветься. — Это глупо? А-Яо? Просто я… подумал… пусть это все-таки будет хороший день. Яо судорожно вздохнул и отвернулся, напугав Лань Сиченя еще сильнее, и только через несколько секунд сказал: — Спасибо. Он провалился под лед, в пучину, которую не желал замечать, но ему протянули руку с мороженым, и это действительно был хороший день.

***

Тянулась ужасная, ужасная, ужасная, ужасная, ужасная, а также еще три тысячи раз ужасная неделя. Чендлера влекло в Шанхай так, что впору было приковать себя наручниками к батарее. На улице стояла отвратительная липкая жара, пару раз случались грозы, и единственное, о чем он думал — это мигрени Лань Сиченя, случавшиеся в такую погоду. Он смотрел в интернете, были ли грозы в Шанхае. Он пытался переключиться старым способом, известным всем сгорающим от нереализованных желаний мужчинам — сотню раз отжаться, пятьдесят подходов на пресс, повторить… Но это работает с теми, кто охвачен пламенем страсти — а он хотел чего-то другого. К тому же пришлось признать, что его тренер, уволить бы подлеца, абсолютно прав. Форму он подрастерял. Он не ревновал. Он просто маниакально думал о том, что проклятущий гуаньшаненок, ПИДОРАС АМЕРИКАНСКИЙ, прикасается кончиками пальцев к бледным щекам Белоснежки, заводит длинную смоляную прядь ему за ухо, прижимается губами к острой ключице, что они по утрам вместе готовят завтрак, что обнимаются после оргазма, как делают люди, которые друг друга любят. Которых любят. Все мелочи, о которых прежде он задумывался мало и редко, теперь представали перед ним маркированным списком, и мысленно он вычеркивал то, что доводилось испытать ему. Готовить завтрак, читать на ночь, спать рядом… Это было ненастоящим, замок из песка, смытый приливом подчистую. Когда Чендлер чесал Фею за ухом, он думал, что Белоснежка совсем недавно делал то же самое. Собака скучала и лезла теперь к единственному оставшемуся хозяину с такой назойливостью, словно он мог заменить собой того, пропавшего. У него было чертовски много работы. Он даже подозревал, что Ло Цинъян расчетливо ему мстит, закидывая все новыми отчетами, вопросами о финансировании (это же ее задача!), аккуратно рассортированными донесениями, результатами проверок, личными делами нового персонала, черт знает чем еще… Командир Цзян тонул в обилии иероглифов, латинских букв и цифр, а все, чего ему хотелось — это заводить за кое-чье розовеющее от смущения ухо длинную смоляную прядь. Но работа не позволяла рвануть в Шанхай на всех парах. Может, оно и к лучшему. Как бы нелепо это ни звучало, он не мог сбежать из Нанкина в те дни, когда на смене был Репа. Тот своего начальника по-братски, даже несколько по-отечески пас. — Зря вы это, — говорил Репа, не уточняя, что именно «зря». — Вы себя мучаете, — говорил Репа, недопустимо нарушая субординацию. — Я сам через это прошел, — говорил Репа, как будто кому-то было дело до его мелких трагедий. — Командир Цзян… — говорил Репа, обращаясь к нему с таким сочувствием в голосе, что очень хотелось придушить к чертям собачьим. Чендлер был уверен, что липкий мудак сливает информацию его матери. В чью-то искренность он, много лет сплетавший паутину манипуляций, верил с трудом. Нет, разок поверил — имелся на свете один человек, бесхитростный и наивный, чистый до глупости, но… Но это была ошибка. Когда наконец в делах образовался обнадеживающий просвет, а Репа сладко отсыпался в свой законный выходной, Чендлер обнаружил себя шнурующим кроссовки и проверяющим ключи от машины. — Я в Шанхай по делам, — бросил охране командир Цзян. — Поеду без сопровождения, если пристрелят — сообщу. Судя по выражению лиц, у охранников от этой фразы синхронно закоротило в мозгу. Чендлер сел за руль, неприятно удивляясь охватившему его дежа вю. Вот так он совсем недавно украл Лань Сиченя из дядюшкиного дома. Украл по его просьбе, по его согласию, но втайне ликовал, как паук, в чью паутину угодила вожделенная жертва — это моя, моя добыча.

***

Сраные человейники. Ряды домов, уродливых и серых, пусть и обрамленных одуревшей от жары зеленью. Асфальт, остывающий к вечеру, синева крадущихся сумерек, сгущающаяся пока лишь в тенях, меж ветвей, возле ступеней… Чендлер сидел в машине и не мог выйти, понимая, что явится к Лань Сиченю домой без приглашения и нарвется на полный ужаса взгляд и вопросы в духе «зачем ты приехал?». Зачем он приехал? — Я был тебе нужен, чтобы пережить твою гребаную депрессию, — сказал Чендлер вслух, сжимая руль. — Я просто… был для тебя… сука, ты меня просто использовал. Ровно так же, как сам он годами использовал других людей. Из подъезда вышли двое мужчин, разомкнув руки, чтобы не привлекать внимания очевидностью своих отношений, но осторожностью здесь и не пахло. Чендлер прищурился, стараясь разглядеть их лица. Они улыбались друг другу. Один что-то сказал, другой рассмеялся, покачал головой. Первый потянулся к нему и стащил резинку с волос, ласковыми движениями чуть встрепал их. На том, что выше, был голубой костюм, придававший ему сходство с призраком, на том, что поправлял его прическу, невысоком, юрком — охристый жакет и подкатанные бежевые брюки. Что-то было в этом сочетании цветов — в том, как голубой и оттенки золота выглядели рядом — безусловно ПРАВИЛЬНОЕ. Как и в прикосновениях, в том, как эти двое держались рядом, как, избегая откровенных жестов, задевали друг друга плечами, локтями… Чендлер закрыл глаза. Главное, чтобы Лань Сичень не заметил его автомобиль. Он не заметил. Когда парочка удалилась, Чендлер вышел из машины. Он хотел подбросить упаковку таблеток под дверь или в почтовый ящик, но просто решил перенести визит на завтра. Белоснежка все-таки не выглядит измучанным бессонницей. Он снял неприлично дорогой номер в отеле — подешевле не найти, а совсем уж в клоповник его не тянуло — и остаток дня провалялся там, сжирая себя за безделье. У него имелись заботы, положенные Пурпурному Птицееду, но ничто больше не имело смысла. Мир, в котором Лань Сичень и Мэн Яо бродили под ручку по городу, населенному двадцатью миллионами жителей, был однозначной, объективной реальностью. Как это стало возможным, как?! Надо выяснить, в Шанхае ли сейчас племянник, подумал Чендлер с тоской, сводить его в Диснейленд, потратить целое состояние на сахарную вату и аттракционы. В конце концов, еще пара лет, и мелкий спиногрыз не поведется на дешевые развлечения и побрякушки. Эта мысль усугубила горькое чувство, что все хорошее — иллюзия, которой суждено развеяться призраком на ветру.