Пластиковые пионы

— Но здесь хотя бы неплохо кормят, — заметил Мэн Яо. На презентации новой коллекции Fred в честь открытия бутика в Шанхае он перезнакомился со всеми, всучил всем и каждому свои визитки, раздарил миллиарды обаятельных улыбок, очаровал теплым взглядом, ямочками на щеках, безупречной вежливостью и юношеской непосредственностью, которая особенно подкупала взрослых состоятельных дам. Лань Сичень, стараясь не отходить от него ни на шаг, сдержанно кивал и нервно улыбался, когда Яо представлял его новым знакомым. Он моментально забывал чужие имена и путал лица, и радовало его лишь то, что глаза не слепят вспышки фотокамер — мероприятие было закрытое, съемка запрещалась. Впрочем, именно поэтому он позволял Яо быть чуть более развязным в прикосновениях — тот ненавязчиво касался его плеча, бедра, талии, когда на них не были направлены чужие взгляды. Гости мероприятия разбились на кучки, увлеклись собой, друг другом, обсуждениями и алкоголем. Вокруг было слишком много красного цвета и блеска — алый ковер на полу, кровавого оттенка драпировки на стенах, тусклое мерцание золота и острые вспышки граней бриллиантов в витринах, подсвеченных яркими лампами. Блестели длинные серьги в ушах и запонки на рукавах рубашек, броши на лацканах, кольца на пальцах… Обоняние улавливало слишком много запахов парфюма, слух — слишком много разговоров. Лань Сичень пытался отойти подальше от толпы, избежать светских бесед. Как всегда при большом скоплении народа, ему стало тревожно и тоскливо, и лишь присутствие Яо спасало от желания забиться куда-нибудь под стол. Яо с энтузиазмом перепробовал все предложенные закуски. Тарелка с недоеденными фруктовыми рулетиками стояла теперь в нише, возле пышного букета лилий, источавшего удушливый, как и свойственно лилиям, аромат. Лань Сичень задумчиво снял зубами со шпажки половинку клубники, бросил взгляд по сторонам и внезапно затащил своего агента поглубже в нишу, где быстро, прижавшись губами к губам, протолкнул языком ягоду ему в рот. После чего резко отстранился с таким видом, будто сам не ожидал, что вытворит подобное. — Да ты… — проговорил Яо, прожевав неожиданное угощение, — ты… ты у меня вечером получишь по заслугам! — Прости, — на щеках Лань Сиченя зажегся очаровательный румянец. — Почему-то… захотелось так… сделать. — И этот человек притворялся скромником! — проворчал Яо, ужасно взволнованный и довольный. — Ты моему рту простаивать без дела не позволишь, да? — Ох, — ювелир закрыл лицо руками. — Так нельзя было?.. — Можно, — смилостивился Мэн Яо. — Но ты за это заплатишь. Лань Сичень горячо пообещал, что — в троекратном размере. Теперь ему стало немного веселее. Остаток вечера они переглядывались и улыбались, довольные тем, что шалость их осталась незамеченной, и предвкушая «расплату». Всю дорогу до дома Лань Сичень рассказывал Яо, что мечтает работать с золотом и драгоценными камнями, но, похоже, аудитория хочет видеть исключительно консервативный дизайн, вариации решений полувековой давности, а Яо слушал, не слыша слов, завороженный его бархатным голосом. Они решили пройтись пешком, и недалеко от дома, в прорезанном светом фонарей полумраке, Лань Сичень уверенно взял Мэн Яо за руку. — Не боишься, что увидят? — спросил Яо. — Ну, я же в семье главный бунтарь. — Знаешь, а ты прав. Я прежде, наверное, не понимал, какой ты сильный человек. — Я?! — удивился ювелир. — Ты меня с кем-то путаешь. — Нет, послушай… Моя мама меня во всем поддерживала. Даже в том, что мне, наверное, совершенно не подходило. Когда я решил сменить профессию, даже толком не поработав, она не упрекнула меня ни в чем. Потраченные деньги, время, силы… Ни слова. А тебе постоянно приходилось идти против воли твоей семьи. Я безмерно уважаю твоего дядю, но ему трудно противостоять. А ты… — Этому меня научила моя бывшая жена. Ты ведь знаешь… — Лань Сичень вдруг замолчал. — Да, — подбодрил его Яо. Он вдруг понял, что ювелир упомянул о своем прошлом буднично и спокойно, и это понимание одновременно воодушевило и ранило его. Он не хотел слушать о тех, кому прежде принадлежал его любимый человек, но его откровенность дорогого стоила. И Яо приготовился быть внимательным слушателем, даже если каждое слово причинит ему боль; оттого до боли он и стискивал руку Лань Сиченя. — Она меня бросила в первую брачную ночь, конечно, не состоявшуюся, потому что… ну, ты понимаешь. Я поступил с ней как настоящий подлец, и… Я предложил вариант, который устроил бы наши семьи, да и меня, наверное, в то время. Но она… Она просто ушла. Она не хотела жить так, как… так, как от нас требовалось. Тогда и я понял, что не обязан. И еще господин Вэй… И мой брат, который всегда гнет свою линию, чего бы это ни стоило ему и окружающим. И ты, конечно. В тебе столько свободы и уверенности, что и я сам начинаю верить в себя. Я трус и слабак, и поэтому сделал много того, чего не следовало. И продолжу, наверное, совершать ошибки. Но… Я учусь быть другим. У меня хорошие учителя. Яо молчал. — Ох, я… Ничего, что я рассказал о ней? — Лань Сичень остановился и развернулся к нему. — И… прости, что прежде не рассказал. Когда я встретил тебя… мы с ней давно уже не виделись. И я… — Ты скучаешь по ней? — перебил Яо. — Да, скучаю. Она потрясающая женщина, сильная, решительная, и в то же время такая хрупкая и чувствительная… Она с детства заботилась обо мне, поддерживала, даже кричала на дядю, когда он слишком уж… сурово меня отчитывал. Я был под надежной защитой. И я… был… Я был неблагодарным мудаком. — Что с ней теперь? — Ну, она… выбрала опасный и сложный путь… — Лань Сичень закусил губу, помолчал. — Но, полагаю, намерена меня забыть. Есть кое-кто, кто сходит по ней с ума, и я желаю ему обрести счастье. Он достойный человек. — Спасибо ей за то, что была рядом с тобой. Я… рад, что о тебе кто-то заботился… пока меня не было рядом. Он не лгал Лань Сиченю, но лгал себе — благодарность его была отравлена ревностью, которую он все еще упорно отвергал. — Спасибо, что… не осуждаешь меня. — У каждого из нас есть та часть прошлого, о которой не хочется говорить, — Яо взял его под руку, и они пошли дальше. — У всех есть. Я бы хотел от тебя полной открытости, знать о тебе буквально все, каждую секунду твоей жизни. Все твои мысли, все твои чувства… Даже если это меня заденет, черт, да даже если меня это разрушит. Я не хочу оставлять тебя наедине с твоими тайнами, даже если меня за это пристрелит китайская разведка. Я же понимаю, что у тебя за окружение. И меня тревожит любое твое умолчание. Но это… неправильно. — Неправильно? — Я хочу видеть все твои фотографии, знать, какую музыку и еду ты любил в школьные годы, какие книги читал. В каком возрасте, блин, ты подрочил впервые. Я хочу знать о тебе больше, чем ты сам о себе знаешь. Но я знаю, что со мной происходит, я много думал и… понял. И я знаю, что не вправе требовать от тебя такой открытости. Я очень сильно переживал из-за того, что мало знаю о тебе, но, когда я узнал больше, это не прошло. Я просто очень сильно в тебя влюбился. Очень сильно. Сильнее, чем могу выдержать, — Яо говорил и говорил, и даже не потому, что намеревался выговориться, не потому, что надеялся на понимание, а потому, что после укола ревности хотел утешения, а утолить его печаль мог лишь Лань Сичень, ее источник и виновник. — И… я так тебя хочу, что мне мало твоего тела, твоего сердца, разговоров, твоего поразительного таланта и возможности заботиться о тебе. Мне нужно все. Абсолютно все. Я зря наговорил тебе всякого, я не думаю, что ты от меня сбежал, но я очень хотел быть рядом, когда тебе было больно из-за… в общем, все те прошедшие недели. Но… не только потому, что я за тебя переживал. Просто у тебя что-то происходило… без меня. Мне нужен твой смех, твои слезы, твоя радость, твоя печаль, я хочу все, все, абсолютно, хочу тебя любым, хочу все версии тебя, все твои оттенки. Черт, я такой собственник! А ведь я так это ненавидел в других… Свяжи меня, чтоб я не задушил тебя своей любовью. Я не буду так себя вести, обещаю тебе. Я не заберу твою свободу, ты слишком долго ее завоевывал. У меня все под контролем. Я справлюсь. Только… наверное, ты должен знать и худшие мои стороны. А еще я очень много говорю, но... я только тебе могу такое сказать. — У тебя нет худших сторон, они все только у меня, — Лань Сичень притянул его ближе, вовсе уже не беспокоясь о случайных свидетелях, и обнял. — А-Яо, давай вспомним, что я-то сталкерил тебя в социальных сетях четыре года! — И даже лайки не ставил… — буркнул Яо, успокаиваясь. — Оба мы хороши. Блин, я тут тебе признаюсь чуть ли не в преступлении, я самые темные уголки души тебе открываю, а ты рад? — Я рад. И… в четырнадцать. — Чего… ой! Лань Сичень тихонько рассмеялся, поглаживая его по голове. — Ну, ты же хотел знать. Так, не таясь, они стояли среди многоэтажек и обнимали друг друга, а окна зажигались желтым и оранжевым светом, и сумерки густели, и жара спадала, но прохладный ветерок лишь нежно овевал их разгоряченные лица. Они дотерпели до дома и начали целоваться, едва перешагнув порог.

***

Чендлер с А-Лином были на одной волне — нервные и злые. Между ними царило удивительное взаимопонимание. Они на два голоса ворчали, что аттракционы унылые, костюмы героев Диснея скучные, площадка «Пиратов Карибского моря» недостаточно пиратская, карибская и морская, футуристичные поезда в туннеле «Мира будущего» едут слишком медленно и вообще стоит нестерпимая жара, а люди вызывают отвращение. Количество выпитой ими колы со льдом не примиряло с духотой и палящим солнцем. «Диснейленд» в Шанхае был открыт всего год, но уже успел им наскучить. Чендлер мрачно шутил про себя, что осталось только нарядиться диснеевской принцессой, чтобы окончательно испортить себе настроение. Поток его мыслей прервал А-Лин, подергав за штанину. — Дядя Цзян! — Ну? — Давай селфи сделаем. Фото на память. — А-Лин, я не настолько стар, чтобы не знать, что такое селфи. Телефон у ребенка был раза в три дороже, чем у него самого. А-Лин еще немного покатался на американских горках. Чендлер купил пару бургеров им на обед и распугал своим грозным видом всех, кто претендовал посидеть на скамеечке. Теперь он вместе с бургерами жарился под солнцем и ненавидел все сущее. Сквозь солнцезащитные очки мир выглядел пыльным и пожухлым. Новая бейсболка давила на затылок, но носить худи с капюшоном в такую жару было смерти подобно. Он поймал взгляды проходивших мимо юных девушек, они смутились и принялись с преувеличенной оживленностью что-то обсуждать. «Вот ведь, нравлюсь же», — подумал он раздраженно. Ну, чем он хуже американского хлыща в подкатанных штанишках? Какой нормальный мужик будет подкатывать штаны?! Но ради него, Пурпурного Птицееда, собирающего взгляды молодых девчонок в самом оживленном месте Шанхая, чертов Белоснежка не наряжался в идеально сидящие костюмы сложных оттенков, не переплетал с ним пальцы, не касался его щеки с мягкой улыбкой. Чендлер принял решение, которое его терзало, и считал минуты до того момента, когда вновь явится в маленькую квартирку Лань Сиченя, чтобы, оставив надежды на его любовь, сполна получить его ненависть. — Дядя Цз-я-ян! — Да? — А ты когда женишься на тетушке Ло? — вдруг спросил А-Лин, подсаживаясь к нему поближе. Ошарашив дядю этим вопросом, он, как маленький голодный зверек, вцепился зубами в бургер. Паучиха, конечно, отвергала такую еду как класс. — А-Лин, это взрослые дела. — Никакие не взрослые, меня это тоже касается! — Это еще почему? — удивился командир Цзян. — Ну, вы поженитесь, у вас заведутся дети, и ты не будешь со мной гулять! — А-Лин… — потрясенно произнес Чендлер. Вот это поворот. С чего он вообще так решил?! — Мы и так совсем редко видимся, мама уехала, всем наврала, что умерла, и мне теперь врать приходится, я ей письма пишу-пишу, а она… — мальчик горестно вздохнул. — А бабушка все время занята, и ты теперь не приезжаешь… А в школе все тупые и я не хочу с ними дружить! А потом ты вообще будешь гулять только со своими детьми! — А-Лин… — повторил Чендлер, изумленный этими откровениями. Он вдруг обнаружил, что у этого избалованного мальчишки в брендовой футболке есть чувства, отдельная внутренняя жизнь, в которую только ему, недостойному, позволили заглянуть. Наверное, этим стоит гордиться. — Почему ты не забрал меня в Нанкин, если ты теперь главный? — Я… даже не подумал об этом, — растерянно ответил командир Цзян. — У тебя ведь здесь школа, занятия, репетиторы, секции… — И все везде тупые и скучные! — похоже, А-Лин, прямо как его мать, обладал удивительной способностью расшатывать себе нервы. — Я хочу жить с тобой! — Но почему? Со мной тоже не так уж весело. Все считают, что я злой и… — Я так не считаю! — Иди сюда, — Чендлер положил недоеденный бургер обратно в бумажный пакет и обнял племянника за плечи. — Прости меня, пожалуйста. Я был очень занят, на меня столько свалилось… Я подумаю, что можно сделать, хорошо? А-Лин, я не перестану тебя любить, когда у тебя будет братик или сестричка. Ему или ей нужно будет очень много моего внимания и времени, но я не перестану тебя любить. Мой папа ведь одинаково любил и меня, и твою маму. Упоминание об отце всколыхнуло в нем волну тревожных мыслей, и он плотнее прижал к себе ребенка, будто в поисках утешения. — Но вы были ему родные… — А-Лин, но и ты мне родной, — возразил он. — Мы с твоей мамой почти близнецы. Ты, конечно, не помнишь, но… Когда ты родился, твоя мама сильно заболела. Она очень ждала тебя и очень хотела, но совсем ничего не могла, даже держать тебя на руках. У нее было очень тяжелое задание, и оно… принесло ей слишком много боли, так много, что никто не мог ее утешить, хотя мы все очень старались. И я пел тебе колыбельные, пеленал и кормил из бутылочки. И носил тебя на руках весь день, чтобы ты не тосковал по маме. Я думал, раз мы с твоей мамой похожи лицом, то тебе будет все равно, она это или я. А потом у нас было очень много работы. Такая у нас жизнь, А-Лин, приходится пропускать самое главное, потому что мы… Знаешь, звучит слишком пафосно, а я пафос терпеть не могу, но… — Но вы служите своей стране? — обреченно вздохнул А-Лин. — Да. Чендлер подумал, что «солдаты удачи» в Африке — это так себе «служба стране», но Паучиха не позволила бы превратить «Цзыдянь» в боевой отряд без какого-нибудь тайного умысла. Он никогда прежде не рассказывал эту историю — их с Янли историю — с этой точки зрения, и теперь даже не верил, что когда-то прошел через ад вместе с женщиной, которую любил больше жизни и ненавидел сильнее, чем себя самого. Он думал иногда, как расскажет А-Лину не только о любви, но и о вражде — и простит ли его А-Лин за совершенное предательство? — Бабушка говорит, что я, когда вырасту, тоже буду… как вы и она. — А ты хочешь? — Ну… Как бабушка — да. У нее много денег и всяких красивых штук. И ее все слушаются. — Неплохая жизненная стратегия, А-Лин, — похвалил Чендлер. — А у тебя почему нет красивых штук? Даже часы скучные. — Вообще-то это хороший фитнес-трекер, и он говорит, что ходили мы сегодня маловато. Ты доел? Я обещал сводить тебя в планетарий. А-Лин, а тебе точно нужны такие… серьезные занятия? — Но это же интересно! — У меня в детстве был друг, который предпочел бы каруселям планетарий. — А теперь вы не дружите? — Нет, — Чендлер потрепал А-Лина по макушке. — Мы поссорились.

***

— Командир Цзян, в Ордосе рассмотрели ваше предложение и… распорядились доставить вам технику господина Ланя, если вы хотите передать ее сами. — Почему? — Чендлер, сидя в холле гостиницы на уродливом, на его взгляд, диване с серой кожаной обивкой, с презрением посмотрел на курьера в черной одежде. — Командир Цзян, мы не вправе обсуждать приказы командования. Он покрутил в руках телефон, борясь с соблазном его включить и почитать переписки. Не поборол, но телефон был разряжен, и это остановило его. В номере он положил в пакет телефон и блистер с таблетками, пакет сунул в свой рюкзак, но уже стемнело, а он не хотел ворваться в квартиру Лань Сиченя, застав его в какой-нибудь гейской версии позы из «Ветвей персика». Он даже немного подремал, просыпаясь каждые полчаса в надежде, что настало утро. Утро настало, и он долго пил американо в кафетерии на территории отеля, слушая русскую речь слева от себя и английскую — справа. Откладывать дальше уже не имело смысла.