Пластиковые пионы

Горы Сишань, неподалеку от Дома Отшельника — Я знаю много способов психологического насилия, но ни один из них не заставит вашего отца сменить гнев на милость. Полынский долго думал прежде, чем это сказать. Не то чтобы ему не хотелось расстраивать Лань Сиченя — тот, безусловно, и не питал особых надежд. Но, произнесенная даже вполголоса, фраза разрушила красоту момента. Утро было прохладным, туман еще не разошелся, уходящие вниз тропы тонули в густой зелени. Цветущие деревья едва виднелись вдалеке, запоздавшие с этим своим робким, блеклым цветением, — но оттого лишь прекраснее. И, наверное, по пути сюда ювелир шел под дождем сорванных ветром лепестков. Теперь же он сидел на деревянной скамье под тентом — беседкой эту конструкцию сложно было назвать, но она позволяла отдохнуть посетителям монастыря на полдороги к нему. Бледные утренние лучи солнца высвечивали его тонкий профиль. Несколько прядей, выбившихся из небрежно завязанного хвоста, шевелил легкий ветерок. Полынский подумал, что за прошедшие дни в этом человеке что-то изменилось. И еще подумал, что немного соскучился по его эксцентричности. Старший Лань, тот еще фрукт, все же не был столь забавным. Особенно в эти дни, когда отчаялся спасти труд последних лет своей никчемной жизни и только кашлял, отхаркивая кровь, и тупо смотрел в пространство. Даже не вступал в перепалки со своим дерзким «ассистентом». Полынь читал ему «Преступление и наказание» в плоховатом переводе и испытывал даже некоторое удовольствие оттого, что книга, которую он терпеть не мог из чувства противоречия, звучит теперь так дерьмово. Старший Лань умирал. Он умирал уже давно, но теперь смерть сидела на краю его постели, болтала ножками и весело подмигивала, оттягивая финал лишь ради извращенного веселья. У смерти, наверное, была улыбка Паучихи. Сюэ Ян думал о том, что у его смерти будут глаза Янли, если, разумеется, смерть — существо, а не короткий отрезок боли на пороге абсолютного, непостижимого отсутствия. Он еще надеялся выторговать у дряхлого черта кое-что для его сына. Приятно оказаться психом со справкой. Можно совершать странные поступки и считать, что в них есть тайный смысл. Если только еще есть время. Полынский был рад видеть Лань Сиченя и все же встревожился, встретив так скоро. Разве он не должен готовиться к приезду Яо… или уже вовсю заниматься с этим крошечным американцем всякими там гейскими вещами? Лань Сичень не обернулся на звуки его голоса и ответил невпопад, глядя вдаль: — Здесь так хорошо. Полынский сел рядом с ним и только тогда удостоился взгляда непроницаемо темных глаз. — Не желаете остаться? В монастыре, например… — О, — ювелир чуть поднял бровь. — Как странно… Я никогда об этом всерьез не задумывался. А ведь, наверное, монастырская жизнь мне подойдет… — Что вы несете?! — возмутился Полынь. — Ваш дружок этого не одобрит. — Может, это было бы к лучшему, — Лань Сичень закусил губу, помолчал в ожидании ответа собеседника, но тот не проронил ни слова. — Ладно, я… я приехал не к отцу. Я приехал к вам.

***

Все дело было в телефоне. Дело было в чертовом телефоне, который мог бы упасть в воображаемую пропасть в воображаемых горах — Мэн Яо так и не спросил, каким образом техника оказалась в руках командира Цзяна. Телефон мог бы даже благополучно затеряться в Ордосе — или Чендлер забыть о внезапной вспышке благородства и оставить его себе. Но первым сообщением, которое Лань Сичень увидел, пока Яо заваривал чай и тревожно, с еле слышными нотками ревности, расспрашивал его о визите таинственного гостя, было что-то вроде «здравствуйте, я журналистка такого-то издания, не могли бы вы ответить на несколько вопросов о вашей матери?». О вашей матери. Лань Сичень несколько раз перечитал эти слова. О его матери?.. Его и встреча с Чендлером сильно выбила из колеи, а теперь еще… — Милый, что такое? — Яо увидел перемену в его лице. — Да, — Лань Сичень поднял на него глаза. — А-Яо… я… не понимаю… что это такое. Мэн Яо очень осторожно поставил чашку на стол. «Всем привет, это Кэнди, и мы на канале «Кто готовил Стивену Хокингу». Сегодня…» — Какого черта, где они все это взяли?! — у ювелира закружилась голова и зазвенело в ушах, так что он даже толком не слышал слов, произнесенных видеоблогершей. Нет, не зазвенело — это были звуки музыки, которые вызывали у него только одно желание — оглохнуть. Оглохнуть было бы проще, чем вспоминать себя одиннадцатилетним мальчиком, не успевшим позвать брата для прощания с матерью. За спиной у симпатичной пухленькой блондинки возникла фотография Джеки, прежде им никогда не виденная. — Мне… нужно кое-что тебе рассказать, — произнес Яо, и Лань Сичень заранее понял, что ничего из этого ему слышать не хочется.

***

— Ой, как прият… — начал было Полынь с издевкой, но вдруг понял, что ситуация странная, слишком уж странная. — Ко мне?! Зачем я вам сдался? Мне понравится, только если вы попросите придушить вашего папашу подушкой. Я, знаете ли, киллер. Я просто так не могу, мне приказ нужен. Ювелир проигнорировал его предложение, а ведь Полынский… был почти серьезен. — Я хочу с вами… поговорить. Вы… пожалуй, единственный человек, который… которому я мог бы… — Как называется человек, которого золотая молодежь из военных семей то трахает, то тянет в разговоры по душам? — перебил его Полынь. — Куртизанка, — ювелир слабо улыбнулся. — Простите, господин Сюэ, я… глупо шучу, когда нервничаю. Простите, но… это вы первым заговорили о том… о чем я хочу с вами поговорить. Вы единственный человек, который за все эти годы просто попытался что-то сказать мне… о моей матери. Я хочу вам кое-что показать и узнать ваше мнение, — он достал из кармана телефон. — Здесь нет связи, — напомнил ему Полынский, совершенно сбитый с толку. — Я помню, я скачал видео. Я… отойду покурить, если вы не против. Я не могу посмотреть его полностью, только отдельные фрагменты. Там еще были комментарии… я думаю, вы догадываетесь, какие.

***

Лань Сичень не смог бы описать, что чувствует — к тому же первые сутки он не чувствовал ничего. На столе лежала моносерьга, оставленная Яо, и ее сестра-коротышка в ухе Лань Сиченя жгла кожу. Он вынул и свою, положил рядом. Ухо, пронзенное иглой в руках командира Цзяна, казалось теперь непоправимо изувеченным, и столь же непоправимым казалось ювелиру то, что случилось. Он даже пытался убедить себя в том, что ничего страшного не произошло, что этот ролик ничего не значит, что он ни на что не влияет, но, как завороженный, читал и читал комментарии. «Почему феминистки так любят истории о сумасшедших?» «Эй, хочешь еще одно судебное дело за клевету?» «Теперь понятно, почему ее сыновья делают такие всратые штуки» «Сыновья? Их двое, что ли? Я только про одного читал» «Ну типа (ссылка на статью о Лань Сичене в Vogue)» «Капец, и груда мусора столько стоит?! Зеленые когда-нибудь перестанут наживаться на своих истериках об экологической катастрофе?» «Эй, но это красиво, разве нет?» «Это вообще может нормальный человек придумать?» «А Ван Гог? У него тоже было психическое расстройство» «А при чем тут Ван Гог?» Яо говорил, что большая часть комментариев — сочувственные, что людям жаль его мать, что им нравится единственная сохранившаяся ее музыкальная композиция, но… Это не имело значения. Ни одно слово Яо не имело значения, потому что единственное, чего Лань Сичень хотел — чтобы ничего из сказанного звонким жизнерадостным голосом пышной блондиночки в этом видеоролике никогда не происходило. И, может быть, если достаточно долго и достаточно крепко молчать, эти воспоминания стали бы бледным призраком, которого могут спугнуть розовые лучи рассветного солнца. Бледным призраком, которого легко спутать с пылью в углу, тенью, не имевшей отношения к нему, проскользнувшей в раскрытое окно в сумерках… Тенью, никогда не склонявшейся над ним, не касавшейся лба бесплотными пальцами. Джеки Ван не любила его, не ласкала, не держала на руках. Почему бы Джеки Ван не растаять в прошлом? Почему бы проклятию «быть-сыном-Джеки-Ван-и-ее-убийцы» не разрушиться от поцелуя прекрасного принца, не забыться, как ночной кошмар?! Неужели Белоснежка помнила вкус отравленного яблока всю свою жизнь, неужели даже сладчайшие пирожные на королевских пирах нестерпимо горчили? Но меньше всего он ожидал, что этот кошмар в руках Яо переплавится в меч, в намазанное ядом лезвие. Как, как он мог ждать подобного от своего лисенка, которому с таким трудом, с таким выматывающим страхом учился доверять худшие свои мысли и тяжелейшие свои чувства?! Яо написал ему «Как ты? Пожалуйста, поверь, что я и не думал причинить тебе боль. Я не вправе просить у тебя прощения, я постараюсь придумать, что могу сделать, чтобы загладить свою вину. Просто, пожалуйста, скажи мне, как ты». Он повторялся. Он это говорил прежде, чем Лань Сичень попросил его уйти. Сказал он и кое-что еще, уже в запале ссоры. «Агента я тебе найду другого, если захочешь. И, если нужно, любовника я тебе тоже другого найду». Другого… другого… другого… Как может быть кто-то другой? Но… Лежа в каком-то сером мороке и не понимая, сколько времени уже перечитывает и перечитывает комментарии, Лань Сичень наскреб что-то вроде «дай мне, пожалуйста, немного времени», и это был подвиг — он предпочел бы не отвечать. Но Яо изведется, если не отвечать, и потому он обреченно бросал виновнику своих страданий короткие реплики и столь же обреченно открыл дверь курьеру. У Яо, кажется, имелся лишь один отработанный сценарий — тратить на него деньги. К доставленной еде Лань Сичень, конечно, не прикоснулся. Спустя два дня после их размолвки — если это можно было назвать размолвкой — он собрался в Сишань, потому что, как ему помнилось, там должен работать тот человек, с которым он смог бы обсудить увиденное. Ни с Чендлером, ни с братом, ни с дядей он поговорить не мог, но тот человек… Тот человек, который самовольно вломился в мрачный семейный склеп и вытряхнул прах, уверенный в своей правоте, обличил его отца в убийстве гораздо смелее и жестче, чем он сам.

***

Прежде, чем нажать на play, Полынь какое-то время смотрел на высокую худую фигуру в черном, шагающую вниз по тропе. Лань Сичень остановился под деревом, видимо, закурил и прислонился к стволу. Полынский углубился в просмотр видеоролика. — Та-а-а-а-а-к, — протянул он на второй минуте. — Так! — воскликнул он на десятой. — Вот блядь, — выругался от на пятнадцатой. И сопровождал невольными возгласами каждую последующую минуту. Никогда прежде он не испытывал такого злорадства и такого острого чувства восторжествовавшей справедливости. На минуту он даже поверил в то, что справедливость ВОЗМОЖНА — а потом вспомнил, что, как бы то ни было, старший Лань — нобелевский лауреат, а погубленная им женщина — мертва и больше не напишет ни одного музыкального произведения, кроме прозвучавшего в ролике. Может быть, и неплохо быть композитором одной сонаты, поэтом одного стихотворения, художником одной картины и актером одной роли, если всю долгую и счастливую жизнь после ты живешь припеваючи и растишь в любви двоих талантливых сыночков, а не лежишь пеплом в колумбарии. Полынский ничего не понимал в экспериментальной музыке, но ему стало адски тоскливо. Когда жертва насилия обретает плоть и голос, все оказывается еще дерьмовее — оттого, что сожрана до костей не абстрактная женщина в белом, а дыхание и мысль, мечты и страсти, желания, воспоминания, талант… — Как будто я сам не убивал, — сказал Полынский сам себе. — Давно ли я стал таким сентиментальным дерьмом? Лань Сичень вернулся и помешал ему углубиться в рассуждения, тварь он дрожащая или право имел нажимать на курок и орудовать бензопилой по одному слову Цзян Янли. — Откуда взялся этот ролик? — спросил его Полынь. — Мне вернули телефон, я зашел в свои старые аккаунты и… увидел письмо от какой-то журналистки, которая хотела получить мой комментарий об этом. Да, там ни разу не упоминается мое имя, там даже фамилия не упоминается, только ее концертный псевдоним, Джеки Ван. Но… мой брат сделал репост себе на канал. А у него уйма подписчиков. Еще он записал с какой-то современной скрипачкой… не помню имя, помню, что у нее биполярное расстройство… черт, нехорошо запоминать людей по диагнозам! — записал очень странную версию сонаты Бетховена… и выпустил под названием «Человеку, который любил мою мать». Ну, знаете, когда так пишут… становится понятно, что речь не об отце. А люди… не идиоты. Кому-то пришло в голову сравнить эту историю и текст… моего отца. Так что теперь… у моей матери есть страничка на Wikipedia со ссылкой на канал моего брата, цитатами из книги моего отца и… упоминанием моего имени, — Лань Сичень сделал паузу, чтобы нервно откусить заусенец, и теперь на его пальце притаилась капелька крови. — Отец тоже работал под псевдонимом, так что его имя все еще не всплыло, хотя, как вы понимаете, теперь известна фамилия. Я удивлюсь, если никто не потребует от членов Нобелевского комитета высказаться против домашнего насилия или что-нибудь в этом роде. В Аризоне торжественно сожгли экземпляр его книги. Где только нашли... Я решил не углубляться… в остальное. — Так значит, у этой истории хороший конец? — уточнил Полынский. Пока что все звучало очень даже неплохо. — О чем вы? — Люди наконец-то узнали правду. Музыка вашей матери снова звучит. Я не пойму, в чем проблема. — В том, что я этого не хотел. Ванцзи, наверное, не понимает, но… эту историю вытащили на свет без нашего с ним ведома и нашего согласия. И что бы он ни думал… я бы согласие не дал. — Кто это сделал? Лань Сичень вздохнул место ответа. — Мэн Яо? — предположил Полынский. — Черт, я теперь его фанат. Как подписаться на его соцсети? А… погодите… если вы этого не хотели… то что это за странный сюрприз такой? — Это шантаж. — Шантаж?! Так, я попробую угадать — ваш любовник вас потерял, не поверил в историю про горы… Догадливый, курва! И решил, что вас держат в каком-то подвале, а лучший вариант вызволить вас из подвала — это намекнуть вашей семье, что, если они не вернут вас ему в подарочной упаковке, он еще какую-нибудь грязную тайну вытащит? Назовет имена? — Он тоже не знает имени моего отца, только фамилию. Но… да. Вы мыслите верно. — Я его фанат!!! — воскликнул Полынский. Лань Сичень посмотрел на него с тоской. — Вы… считаете, что это правильно? Шантажировать мою семью, используя трагедию матери… правильно? — Я считаю, — весомо сообщил Полынь, раз уж его мнение сочли ценным, — что простой американский торгаш, который гавкнул на гребаного спрута вроде вашей семейки — охуенный, блин, мужик. А вы что, поссорились?! Да ну вас нахер! Я за ваши отношения уже переживаю сильнее, чем за свои! Лань Сичень молчал, кусал губы, смотрел куда-то в сторону и явно подбирал слова, но никак не мог подобрать. — Мне кажется, вы очень подходите моей бывшей жене, — сказал он наконец.