Пластиковые пионы

Чендлер думал, что смог бы это забыть. Как приехал в район многоэтажек, похожий на миллионы других районов мегаполисов по всему миру, как вошел, словно осужденный на смерть, как грязно разругался с гуаньшаненком — а ведь не так уж и ненавидел его, бедняжку. Размышлять о том, как бы прикончить человека, проще, когда видишь его полуголые фотографии, а не его самого — встревоженного, растрепанного, согнанного чужим вторжением с любовного ложа. Как сказал Белоснежке все, что хотел сказать, все, что следовало сказать давным-давно — но, произнесенные теперь, эти слова ничего не могли изменить. В них не было никакого смысла, кроме очередного признания в совершенном преступлении. Да Белоснежке ли не знать, что из себя представляет Пурпурный Птицеед, после разбитой губы, автоматчиков по периметру и прочего? Как Белоснежка, ублюдок, его простил. Как он, уходя, увидел на лестнице эту чертову помоечную лису, Мэн Яо. И как Мэн Яо поднял на него свои медовые глаза, и Чендлер понял — все это, и хищная лисья ухмылка, и теплый взгляд, в котором тонко организованным юношам за тридцать суждено тонуть и гибнуть, как доисторической мухе в янтаре, и упавшая на лоб прядь, и поворот головы, выученный, поставленный, слово у балетного танцовщика, все это… Дело обстояло так: какие бы яства ни предлагал Чендлер Белоснежке, тот их отвергнет, но согласится из рук этого поганца жрать даже пережеванный картон. Гуаньшаненок держался стойко, отвечал хлестко, смотрел смело — была в нем дерзость человека, с юных лет пробивавшего себе путь и привыкшего брать все, до чего способен дотянуться, ярость и жадность захватчика на чужих землях, отчаянное веселье искателя приключений. Юная мать-одиночка, приехавшая искать счастья в чужую страну, не могла воспитать рохлю. Она воспитала воина. Красивого, умного, хитрого и стойкого. На кого же еще ведутся наивные принцессы вроде Сиченя? Этого Чендлер прежде не понимал, но, приехав лишь затем, чтобы устроить скандал, вывалить на голову другу постыдную давнюю тайну и навсегда лишить себя шанса поймать Лань Сиченя в стальные объятия, осознал к тому же, что разбит в пух и прах, что позорно проиграл, что теперь даже гордо удалиться в закат — или в рассвет — ему не удастся. Сичень влюблен в Мэн Яо, только и всего. Но было нужно довести дело до конца, каким бы сильным ни было желание попросту спихнуть Мэн Яо с лестницы, чтобы тот, черт побери, свернул себе эту свою тощую шею. Сказать на прощание какую-нибудь гадость! Отличная идея! — Поздравляю, — с наигранным весельем сказал ему командир Цзян, — с победой. — Благодарю. — А вы, господин Мэн, хотя бы знаете, какой он любит кофе? — Латте без сахара на альтернативном молоке, — ответил Мэн Яо. — Разве не кислую дрянь, прожигающую насквозь желудок? Он за каждым завтраком со мной ворчал, что кофе недостаточно крепкий. Он по утрам такая сучка, правда? — Вы спросили, какой кофе он любит, а не какой пьет. Чендлер нервно улыбнулся ему в ответ и, обойдя с презрением, зашагал вниз по лестнице. Он слышал, задержавшись пролетом ниже, как Лань Сичень открыл гуаньшаненку дверь, и понадеялся, что гуаньшаненок закатит Белоснежке сцену ревности. Днем командир Цзян из вежливости заехал в резиденцию Лань и был неожиданно обласкан генералом, потому что больше никто не соглашался выпить коньяку со стариком. — Вот молодец, весь в мать, — похвалил его Лань Цижень. Чендлер подумал, что это не комплимент, и повторить отказался — мол, жара такая, а вечером за руль… Генерал, тем не менее, был с ним удивительно бережен и добр, как со смертельно больным, расспрашивал о планах на женитьбу. — Мы с госпожой Ло немного… в ссоре, — Чендлер не назвал бы это так, но объяснять «деду Женьшеню» сложности их отношений не решился, а история с Лань Сиченем вряд ли ускользнула от его внимания; пусть считает, что и Ло Цинъян заподозрила Пурпурного Птицееда в шашнях с другом детства. — Но я буду умолять ее о прощении. На коленях! — Ты ей кольцо-то купил? — Мама… генерал Юй сказала, что возьмет это на себя. — Ты смотри, Цзян Чэн, — хмыкнул Лань Цижень. — Она так и невесту у тебя уведет. Чендлер подумал, что не возражает. В резиденции были впервые на его памяти широко распахнуты все окна, гулял сквозняк. Чендлер ощущал движение воздуха на своей коротко остриженной макушке и потной шее. И хорошо, и достаточно, а в остальном можно было ничего не чувствовать. В конце концов, он умел не чувствовать ничего при виде мертвых тел… и при виде тел живых, которые ласкали его собственное — живое ли? — и требовали ласк. Отстраниться, взглянуть на все произошедшее со стороны, обругать дурака, чьи ошибки теперь следует исправить, словно не с ним случилась эта история, словно не его губы впивались в сухие белоснежкины. Все кончено. Все кончено. Все кончено.

***

В Нанкине было прохладнее, чем в Шанхае, просторнее и тише. Командир Цзян, слоняясь то по резиденции, то по саду в моменты отдыха, пытался придумать, как жить в одиночестве, и не мог. Он не мог жить без Янли, не мог без Белоснежки, но приходилось. Ему хотелось устроить скандал, как брошенный друзьями пятилетка, он время от времени срывался на охране, но опасался, что это лишь сильнее угробит его репутацию. Куда уж хуже. Он не знал о том, что Мэн Яо и Лань Сичень повздорили из-за видеоролика, посвященного Джеки Ван, но если б узнал — теперь сдержался бы, не кинулся в Шанхай утешать эту бестолочь. Те несколько дней, что влюбленные пытались нащупать, не лежит ли между ними теперь глубокая пропасть, он провел, разбирая рабочие дела. Пришли тревожные новости из Пакистана, правительство требовало командировать специалистов, и он в спешке просматривал личные дела, проклиная себя за то, что не смог удержать нужных людей… Он обреченно возобновил тренировки, добавил кардионагрузки, бегал по утрам три дня подряд, после чего решил, что в гробу он это видал. Собака тоже решила, что в гробу это видала в такую жару, и предпочитала валяться в тенечке, неизменная предательница. Спала с ним — Лань Сичень разбаловал ее, приучив ночевать в постели, а не на коврике рядом. Но была одна вещь, которая Чендлера тревожила. «Командир Цзян, местонахождение госпожи Ло Цинъян нам неизвестно». Сперва он не интересовался ее судьбой — отстала от него с уймой донесений и приказов и ладно, будет время подумать, как с ней помириться. Ночь на танцполе, утро в SPA, покупка пары-тройки новых платьев — как еще ей развлекаться, когда не нужно спасать международные связи (и его задницу)? Но она занималась кадрами, работавшими в Иране, и теперь нужен был ее совет. «Командир Цзян, местонахождение госпожи Ло Цинъян нам неизвестно». Как такое может быть? Он испугался. Если «Красные пауки» не знают, где доктор Ло… то не будет ли стоить ей жизни его промедление?! В конце концов, в Москве было очевидно, что они близки, а устроить ему хорошую жизнь способна не только сестра. Уж лучше б его единственным врагом оставалась Янли! — она никогда не причиняла вреда женщинам, даже тем, которые ей не нравились. Случись что с Ло Цинъян… и он… но ведь иначе были бы… письма, требования? Чендлер, покрываясь мурашками, кое-как дозвонился до матери и без приветствия выкрикнул: — Я не могу связаться с доктором Ло. Никто не знает, где она! Как такое может быть?! Кто обеспечивает ее безопасность, черт побери?! — Да не ори ты. Госпожа Ло на отдыхе. — На каком еще отдыхе?! — заорал командир Цзян. — На таком, какой полагается много работающей взрослой женщине — лежит в шезлонге, ест фрукты и не реагирует на полуголых загорелых красавчиков с идеальными телами, которые ходят туда-сюда и не злоупотребляют пивом и чипсами, в отличие от некоторых, — ехидно сообщился Паучиха. — По крайней мере, пока не реагирует, если ты понимаешь, о чем я. Чендлер ощутил, что все тело — НЕИДЕАЛЬНОЕ, ВИДИТЕ ЛИ — превратилось в желе. Чувство облегчения, которое он испытал, сравнить он не сумел бы ни с чем. — А… я ее не отпускал, — пробормотал он, опускаясь в кресло. — Я тоже ее не отпускала, поэтому поехала с ней в качестве конвоира. Иначе она будет рваться в Нанкин и хвататься за все дела, на которые ты плевать хотел, бездельник. Чендлер, репродуктолог рекомендовал госпоже Ло как можно больше отдыхать, если она еще надеется завести ребенка. Но как, черт возьми, она будет отдыхать, если на ее хрупких плечах лежит буквально все?! А ты еще хочешь, чтобы она вытирала тебе слюни… Нет, я не слишком строга, молчи и ешь свою маракуйю. Чендлер, она тебя защищает. — Я могу с ней поговорить? — Нет, не можешь, — отрезала Паучиха. — Хватит по ней сопли размазывать, ты не в детском саду. — Я хочу попросить у нее прощения. Я обидел ее и… — Дай человеку отдохнуть! — возмутилась госпожа Юй, и он сдался. — Ладно. Ты можешь передать ей, что я… Нет, не нужно. Пусть развлекается. На отдыхе она! Он тут чуть не поседел. Чендлер решил, что, когда госпожа Ло доест маракуйю, насмотрится на красавчиков и вернется, надо будет хорошенько на нее обидеться, чтобы побегала вокруг со своими кружевными трусами и шелковыми платьями. А потом он подумал, что после его откровений ей не очень-то и захочется вокруг него бегать.

***

— Потрахайся с кем-нибудь. — Что? — Ло Цинъян, едва не подавившись «свой маракуйей», потрясенно посмотрела на госпожу Юй. Паучиха в непроницаемо черных солнцезащитных очках адресовала ей ядовитую, как укус «черной вдовы», улыбку. — Ну, вон их тут сколько ходит, — она широким жестом указала на четверых мускулистых смуглых юношей, дискутировавших о чем-то возле бассейна. — Бери любого. — Но разве… — All inclusive. Мянь-Мянь изо всех сил пыталась понять, шутят над ней, проверяют — или же генерал Юй по своей странной прихоти вновь решила с ней поиграть в какую-то извращенную игру. Вид у Паучихи, впрочем, был весьма довольный — и, казалось, она приехала сюда, чтобы выгуливать тонкие накидки от солнца и хитро скроенные купальники, а не плести интриги, словно смертоносную паутину. Вот только генерал Юй не позволяла ей уехать. Отель был полон охраны, побег через балкон не удался, и абсолютно любое действие — прием пищи, массаж, прогулки — она совершала в присутствии подозрительно жизнерадостной Паучихи. В номер, где доктору Ло удавалось побыть одной, доставили два летних платья и идеально подошедшие ей белые босоножки с тонкими ремешками. У Мянь-Мянь довольно скоро возникло ощущение, что она в отношениях с романтичным психопатом из любовного романа, только с женщиной и почти состоявшейся своей свекровью. Пути Паучихи неисповедимы. …но потрахаться с первым встречным?!

***

Мальчик был, конечно, едва совершеннолетний. Длинные волосы немного вились, в расстегнутый ворот рубашки убегала тонкая цепочка, словно предлагая проследить путь к прекрасно проработанным мышцам груди. Молодой бездельник — явно проводит свои дни то в спортзале, то на вечеринках, но и выматывать себя не склонен, юношеского жирка у него тоже достаточно. Экий румяный пирожок, так бы и укусить. Ло Цинъян планировала хорошенько укусить мальчика пару-тройку раз, а потому даже не спросила, как его зовут, и не представилась. Достаточно было немного потанцевать вместе, выпить по паре коктейлей (в ее случае — безалкогольных, но взгляд парнишки подернулся томной пеленой), и вот они уже целуются на пороге ее номера в дорогущем отеле, делают несколько шагов, наступая друг другу на ноги, опускаются на кровать… Доктор Ло выбрала его из числа многих парней, заглядывавшихся на нее на танцполе, потому, что это будоражащее сочетание мужской силы и детской мягкости, эти плавные движения тренированного тела вызвали в ее памяти болезненные и сладкие воспоминания. Но когда он впивался в ее рот поцелуем, назойливо просовывая язык внутрь, вспомнился не ОН — тот, тогда, годы назад, — а Фея с ее дурашливой манерой ластиться к любому, кто потреплет по загривку. Бедром она почувствовала, как твердеет его член под тонкой тканью белых брюк, слышала, как тяжелеет и учащается дыхание. Влажные поцелуи, влажная кожа, капля пота, стекающая по виску; одна его рука скользнула ей под юбку и грубовато коснулась кружевного белья… — Уходи, — резко сказала Ло Цинъян. Ей хотелось оттолкнуть этого мальчишку, который шарил пухлыми влажными губами по ее шее и лапал ее повсюду, жадно дыша. Никогда прежде она не испытывала такого острого отвращения к мужчине. Потому что он был… — Что-то не так? — испуганно спросил юноша и отдернул руки, словно обжегшись. В его широко распахнутых глазах, маслянистых, как у теленка, мелькало искреннее недоумение. — Нужно помедленнее? Я обидел тебя? — продолжал допытываться он. Ло Цинъян медленно выдохнула и досчитала до десяти. В конце концов, паренек ни в чем не виноват. Это она кинулась с головой в омут, не разведав, есть ли дно. — Я не хочу, — просто ответила она. — Я передумала. Извини. — Но… «Какое еще, мать твою, «но» после «я не хочу», чему тебя учили?!» — хотелось закричать ей, и огромных усилий стоило прийти в себя и трезво оценить ситуацию. Ее отвергнутый любовник пересел на край кровати и вздохнул. — Ну и ладно, — буркнул он. — Но ты все равно классная. — Спасибо. — Ты парню хотела отомстить, да? — Можно сказать и так. — А что он такого сделал? «Не твое телячье дело!» — чуть не рявкнула Мянь-Мянь, но решила быть вежливой. — Ну… — она задумалась. — Он… выяснилось, что он никогда меня не хотел. А мы были вместе восемнадцать лет. — Это как? — изумился юноша. — У мужчин это так не работает. — Ты еще маленький. Не поймешь. Уходи, пожалуйста, мне нужно побыть одной. Юноша еще что-то ей говорил, но она, лежа на спине и глядя в потолок, ничего не слышала. Как она могла такое допустить? Как она могла быть такой опрометчивой, такой неосторожной? Как она могла… Ло Цинъян закрыла лицо руками. — Ты со мной не трахаешься, ты мне даешь. — Так бери. Восемнадцать лет он был единственным мужчиной, которому она позволяла себя трогать, потому что… Потому что он… Ло Цинъян резко встала, сняла с ноги белую босоножку и запустила в стену.

***

Запнуться о порог было, пожалуй, лучшим началом дня. Придя на завтрак в номер Паучихи, Ло Цинъян последовательно споткнулась, наступила на собственную юбку высоким каблуком и, не удержав равновесие, грохнулась к ногам Юй Цзыюань. Редкий день Мянь-Мянь проводила без падений, разлитого кофе, порванных колготок и зацепок на шелковых блузках, и чем сильнее она волновалась, тем драматичнее выходили эти мелкие рутинные катастрофы. Но теперь она, не поднимаясь с колен, низко опустила голову и осталась в этой позе. — Вставай, — сказала генерал Юй, протягивая ей руку. — Ушиблась? — Нет, я в правильном положении, — Ло Цинъян перевела дыхание и попыталась говорить о Чендлере, а не о себе. — Генерал Юй, я прошу, я умоляю вас… отпустите меня к нему. Я знаю, каково… ему там. Я была ему поддержкой восемнадцать лет. Он не умеет справляться сам, и теперь ему больно. Я же видела, как он смотрит на того человека, как поправляет ему волосы, я же понимаю, что значит… невозможность быть любимым. Я… должна… — Чего ты хочешь? — Я… же сказала… — Ты сказала, что ДОЛЖНА. А я хочу понять, чего ты хочешь. Вставай, — генерал Юй позволила ей вцепиться в свой рукав. — Разбила коленку? Больно? — Нет, — всхлипнула Ло Цинъян и вдруг с облегчением уткнулась носом в плечо Паучихи, которая сделала то, чего не позволяла себе с родными детьми. Обняла ее и погладила по спине.

***

— Ты определись, — сказала Паучиха, отхлебнув кофе. — О чем вы, генерал Юй? Ссадина на коленке перестала кровоточить. Завтрак шел своим чередом, хоть есть Мянь-Мянь и не хотелось. Ей вспомнился тот завтрак в номере московского отеля, в тяжелые, но полные надежды дни. Тогда казалось, что она контролирует ситуацию. — Если тебе нужен только статус королевы-матери, то тебе должно быть плевать на его приключения, — объяснила генерал Юй. — Пусть даст тебе то, чего ты хочешь, и остаток жизни облизывает фотографию своего меланхоличного зайчика, сколько влезет. А если ты претендуешь на что-то еще — так скажи ему. — И что это изменит? — Он был с тобой честен. Отплати ему тем же. — А разве от подчиненных требуется честность? — мрачно спросила Мянь-Мянь, почти преступая грань. — А ты подчиненная? Кто кому эти годы подчинялся, доктор Ло? Ты знаешь столько, что можешь уничтожить его одним щелчком пальцев. Да и меня. — Но вы убьете меня прежде, чем я задумаюсь о том, чтобы вас предать. — Иди ты к черту! Я пытаюсь тебя подбодрить. Не я виновата, что ты вбила себе в голову, будто ты не ровня моему сыну. Если бы я так считала, то не распивала бы здесь с тобой кофе. Ты хоть брускетту с рыбкой попробуй, она полезная. — Простите, мне нехорошо, но, наверное, кофе выпью… Спасибо, что вы на моей стороне, генерал Юй. — Спасибо, что ты на моей стороне. Ло Цинъян сделала глоток своего латте — сладкого, в противовес термоядерному черному кофе Паучихи (кажется, с каплей виски). Как бы ни старалась Паучиха придать их завтраку оттенок неформальный, даже интимный, это было заседание военного совета, и пурпурная шелковая накидка на госпоже Юй напоминала одеяния воителей древности. Браки заключаются на небесах, но где заключаются стратегические союзы между женщинами?