Пластиковые пионы

Резиденция Лань в Шанхае — Генерал Лань, — в дверях возникла горничная с военной выправкой, на которой форменное платье сидело будто китель, а за спиной очень уж не хватало винтовки. — Вам звонит племянник. На номер резиденции. — Он мог бы заехать, — мрачно ответил генерал, откладывая в сторону книгу; в последние несколько дней он перечитывал любимую с юности классику. — Или американец приковал его к постели? — Младший племянник. И… я думаю, он не собирается говорить, но хочет, чтобы вы ПОСЛУШАЛИ. Лань Цижень удивленно поднял брови, но попросил переключить на переговорную и, нажав кнопку громкой связи, сообщил, что готов. — Есть музыка, — с обыкновенным своим лаконизмом сообщил Лань Ванцзи. — Я не знаю, прав ли я. Я плохо помню. Генерал Лань подумал, что иногда требуются навыки телепатии, чтобы понимать Ванцзи. У Вэй Усяня, пожалуй, они имеются — иначе как объяснить, что эти двое с юных лет неразлучны? — Позови… кхм… своего этого, — генерал не нашел слов, чтобы определить статус господина Вэя, но и китайский эвфемизм, означающий что-то вроде «близкий друг», использовать не хотел, считая это лицемерным. — Пусть объяснит. Я тебя не понимаю. — Добрый вечер, генерал Лань, — голос художника звучал на удивление робко. — Он… внимательно изучил упоминания о музыке из дневников Дж… госпожи Лань, процитированных в книге моего уважаемого тестя… — Нихрена он тебе не уважаемый тесть! — перебил генерал. — Не выделывайся-ка ты. — Простите! Бросил пить, пытаюсь бросить быть хамлом, но, кажется, это лишнее, — пояснил Вэй Усянь. — В книге этого гребаного мудака. И добился того, что смог воспроизвести на терменвоксе единственную прижизненную запись ее игры… Он думает, что смог частично восстановить ту музыку, которую она задумывала и описывала в дневнике. Но если вы слышали эти фрагменты или подобные… вы можете что-то ему подсказать… — Он хочет сыграть ее произведения, от которых остались только фрагменты описаний? — Да. Это сейчас распространенная практика, я недавно слышал несколько композиций, точнее сказать не смогу, основанных на дневниковых записях Чайковского. К тому же Ванцзи опирается и на собственные воспоминания, но он был ребенком, так что… — Скажи, что я слушаю. Генерал подозвал горничную, тихо попросил налить ему рюмку коньяка, и через минуту, пока Ванцзи настраивался на игру, она возникла с маленьким металлическим подносом. — Ты не понимаешь, что такое «рюмка», — резюмировал он шепотом. — Почему она налита до половины? — Приказано следить, чтобы вы не увлекались алкоголем, — невозмутимо отчеканила девица и исчезла. Лань Цижень пробурчал ей вслед парочку проклятий, но ему вдруг стало так тепло и приятно, будто он уже сделал обжигающий глоток, и алкоголь течет по пищеводу в желудок. Ох, эта женщина его так просто не оставит, а нужно ли большее? Ванцзи тем временем начал играть. Телефонная связь искажала звуки, лишала их объема и глубины. И все же… Не нужно было ни вызывать в памяти давно поблекший образ, ни закрывать глаза, чтобы видеть перед собой тонкие бледные пальцы, порхающие над инструментом. Неописуемые звуки, будто пришедшие из иных миров, голоса, шепчущие на мертвых языках слова колыбельных нерожденным детям; птицы, что устремляются в небеса, вырвавшись из клетки — только чтобы погибнуть от невыносимости свободы; трепет шелка не ветру, расцветающие на непроглядно черной глади пруда белые лотосы… Как услышать хлопок одной ладони? Как услышать движение лепестков, обнажающих тайну в сердце цветка? Как услышать скользкие извивы змеиного тела в густой траве? Генерал слышал прежде, как играет Ванцзи на терменвоксе, но эту мелодию он не мог бы даже описать словами, а картины, всплывающие из глубин подсознания, были лишены и логики, и связности. Мотив — нарастающий и обрывающийся внезапно, в высшей точке — повторялся каждый раз по разному, оставаясь узнаваемым во всех своих превращениях; то грозный, то умоляющий, то ласковый, то легкомысленный… Он не назвал бы эту музыку прекрасной; как и «Призыв», написанный Ванцзи, но вдохновленный, безусловно, не только душевными переживаниями, но и памятью о матери, новое его произведение терзало сердце, мучило слух, издевалось над всякой логикой. Не было здесь никакого «что хотел сказать автор». Было лишь чувство, даже названия не имевшее. Слуху Джеки, быть может, было открыто миром гораздо больше, чем всем прочим людям. Или слуху Ванцзи? Проезжавшая мимо машина прорезала сумерки холодным светом фар, и бледный голубой блик остался на стене, даже когда звук мотора затих вдали. Генерал Лань перевел дыхание, медленно поставил опустевшую рюмку на стол. Куда ж без тебя. В конце концов, нужно было признать, что подавленные воспоминания, слова, застрявшие в горле, невыплаканные слезы, несбывшиеся надежды обрели если не плоть, то силуэт, признать ее присутствие как неоспоримый факт, и генерал впервые взглянул — или она позволила взглянуть — на нее впрямую. В ее длинных черных волосах застряли лепестки цветов — но через миг он понял, что это куски штукатурки с той стены, в которую врезалась машина. На белой шубке алели пятна крови. Он не хотел бы видеть ее лицо, да и она не показала. Он знал, что половины лица и вовсе нет, что оно превратилось в кровавую кашу с обломками костей, но, если сделать усилие и вспомнить черты Ванцзи или Сиченя, эта чудовищная рана будет почти незаметна. Ее тонкие, высохшие руки, покрытые царапинами и ссадинами, взлетели, как две белые стрекозы, и задвигались, будто играла она сама. И генералу уже казалось, что это она, а не Ванцзи где-то в Чикаго, исполняет самую странную, самую изматывающую мелодию, болезненную и жуткую, как хирургическая операция, после которой непременно наступит исцеление. Музыка оборвалась. В наступившей тишине Джеки не произнесла ни слова, но уверенно кивнула, и, обрадованный этим, генерал произнес: — Она говорит, что все верно. «Вот черт! Что я ляпнул? Дети решат, что я совсем из ума выжил, а я еще не древний старик!» — испугался он. Но на Ванцзи, похоже, это не произвело ни малейшего впечатления. — Да, — невозмутимо сказал он. — Хорошо. Я укажу ее имя. Музыка еще витала в переговорной, хоть и не была слышна, но помнилась — песня запертой в клетку птицы, еще помнящей свои трели, но уже не уверенной в них. Джеки чуть покачивалась в такт. — Джеки, — генерал Лань снова взглянул на нее, и она не растворилась дымком на ветру, а так и продолжала сидеть, сцепив на коленях худые израненные руки. — Иди. Видишь, все случилось так, как ты говорила. Ты снова будешь выступать. Она посидела еще немного, и он обнаружил, что сам пошевелиться не может, как во время сонного паралича; но затем поднялась и, двигаясь совершенно беззвучно, как и положено призраку, устремилась к двери, невидимая всем, кроме него. Оцепенение спало. И все же генерал прежде, чем она навсегда покинула дом, полный пыли, дорогих вещей и тщательно скрываемой боли, окликнул ее. — Джеки, пообещай мне, что, когда придет мое время, у смерти будет твое лицо. Не ее. Она… — Бессмертна? — рассмеялась Джеки серебристым колокольчиком. — Я буду играть для вас обоих, когда придет время.

***

Гостиница в горах Сишань — Мама, а что ты делаешь? Она подняла голову, отвела назад волосы, скрывавшие ее лицо; на столе перед ней были разбросаны кусочки бумаги и ткани, булавки и иголки. Тонкие пальцы крепко удерживали голубые лепестки, обожженные по краю зажигалкой. — Заколку, — ответила она. Лань Сичень осторожно подлез ей под руку, раз уж она не могла его обнять. — Но папа же дарит тебе заколки, — заметил он, рассматривая детали будущего украшения. — Они слишком тяжелые, шея будет уставать во время выступления, — объяснила она. — Когда я не была замужем, я делала себе сценические украшения сама. Скоро я снова буду выступать, и мне будут нужны такие заколки. Хочешь, тебя научу? — Давай! — он и без того любил что-нибудь мастерить, а уж провести лишние пару минут с матерью было настоящим счастьем. Она показала ему, какие вырезать из ткани лепестки, как собрать их воедино. Лань Сичень был еще очень мал; он забрался ей на колени, чтобы доставать до стола, и мать прижала его к себе. Он чувствовал ее запах, ее волосы щекотали ему шею. Она была худой, так что сидеть у нее на коленках было не удобнее, чем на стуле, и само это объятие казалось странным, непривычным, чужим. Потому он вырезал лепестки неловко и медленно, медленнее, чем мог бы — только бы еще немного побыть с ней, попривыкнуть к ее ласке. Но, как он ни старался тянуть время, ловкие его пальцы, предатели, собрали лепестки воедино и стянули ниткой. Мать радостно улыбалась, как довольная новой побрякушкой девочка. — У тебя очень здорово получается! Смотри, лучше, чем у меня! — она приложила цветок, сделанный им, к виску. — Но лепестки получились разные… неаккуратно. — Вовсе нет! — возразила Джеки. — Он выглядит как живой. Я не додумалась сделать их разными, а ведь живые цветы несовершенны. Я сделаю крепление и обязательно буду его носить. Слушай, а может, ты будешь делать украшения, когда вырастешь? — Но папа говорит, что у меня нет таланта… — Откуда папе это знать? — возразила она, спуская сына с коленей. — Он ведь писатель, а не художник. Ему не нужны заколки с цветами! Но… этого же не было? «Этого не было, не было, не было!» — хотелось заорать ему. Если это вправду происходило, то он потерял еще больше, чем думал. Лань Сичень был и тем крошкой, и собой взрослым, наблюдателем, не имеющим сил и власти ничего изменить. Он будто голыми руками разрывал землю, могилу своей памяти, в надежде не обнаружить там и следа той сцены, что разворачивалась перед ним. И обнаружил. — Когда я вырасту, я буду делать для тебя такие украшения, в которых тебе будет удобно выступать! — пообещал он-ребенок, потянувшись руками к волосам матери.- Они будут легкие! Бумажные, тканевые или… пластиковые… Пластиковые… ПЛАСТИКОВЫЕ.