Пластиковые пионы

После визита лекарей дом его одиноких сожалений посетили старейшины клана Лань и пришли к выводу, что молодой глава полностью осознает случившееся, спокоен, безмятежен и совершенно согласен с утверждением, что находился во власти чар презренного Цзинь Гуанъяо. Лань Цижень, навестив племянника, затаил в сердце тревогу. Слишком уж тот был приветлив, слишком уж покорен. Держа израненные бесконечной игрой на гуцине руки в широких рукавах белых траурных одежд, он улыбался мягкой улыбкой смертельно больного, признавшего неотвратимость своей скорой погибели и оттого радующегося мелочам — лучу солнца, весеннему ветерку. Таким же дядюшка нашёл племянника после одного из визитов Верховного Заклинателя в Гусу — тот явился, когда Лань Цижень был в отъезде, и во всем, даже в воздухе, журчании водопадов и мягком опадании лепестков персиковых деревьев сквозила расслабленная игривость. Лань Цижень теперь догадывался, что под длинными рукавами глава клана скрывал следы поцелуев-укусов, опорочившие белизну его безупречных рук. А чего он и представить не мог, так это того, какие созвездия складывались на теле Лань Сиченя из следов страсти шлюхиного сынка. Чего еще он не ведал, хоть истоком его строгости и была слишком уж бурная, даже и беспутная, молодость? Не знал, как любовь, подчас переходящая в жестокость, ненасытна и требовательна. Не знал, каково сквозь пелену желания и слез шептать — скажи, скажи, что ты мой. Не знал, какова на вкус ревность и как горько помнить, что те же ласки любимый расточает и на другом, законном, супружеском ложе. А Лань Сичень тогда встречал даже боль и горечь страданий с той же благодарностью, с какой положено было глотать горчащие отвары гусуланьской кухни. — Тебе многое обо мне известно, — говорил Яо, Мэн Яо, а вовсе не Цзинь Гуанъяо в ту минуту. — Но многого ты не узнаешь. Однажды ты, господин моего сердца, проклянешь меня за мои грехи. — Что бы ты ни совершил — я прощаю тебе все, — шептал, утомленный ласками, глава ордена Лань. — Поцелуй меня ещё. Мы не скоро увидимся снова. Всякий раз они заводили этот разговор, всякий раз, оглушенный тем невыразимым горем и невероятным счастьем, молодой глава ордена давал пустые обещания, повторял, как заведенный — никогда, никогда, никогда. Никогда я не встану против тебя, никогда не поверю обвинениям, никогда не стану тебя судить. Никогда, никогда, никогда. Глава клана вернулся в Гусу, глава клана снял траурные одежды. Позволил слугам собирать свои длинные волосы гребнями, повязал лоб белой лентой с вышитыми облаками. О, как прежде эти волосы перебирали ласковые руки Мэн Яо! О, как оплетала запястья эта лента, символ непорочных мыслей. Ему вернули меч. От Мэн Яо ничего не осталось. Ни ребёнка, которого можно растить, ни вина, которым можно забыться, ни духа, к которому можно взывать. Не осталось ни пряди волос, ни обрывка рукава, ни имени, лишь перечисление совершенных злодеяний, дурная память в веках. Ох, какая простая и предсказуемая жизнь ждала теперь главу клана Лань! Должность его была чисто номинальной, всем заправляли старейшины. Манеры его оставались идеальными, а большего и не требовалось. В облике, столь же прекрасном, как и прежде, безумие дней траура сменилось отстраненностью и печалью, вполне пристойными для молодых господ из благородных семейств. Руки его всё так же уверенно выводили иероглифы или ветви сосен на рисовой бумаге. Только музыка умолкла навсегда. Быть может, зрелость его не познала бы тех потрясений, что омрачили молодость. Следуя необходимости, а не зову сердца, он возлег бы с той женщиной, на которую укажут старейшины — все ради клана. Следуя необходимости же, наставлял бы наследников, как наставлял его дядя. Быть может, на склоне лет, удалившись от мирской суеты, в тени цветущего дерева, он, вновь перебирая струны гуциня, уже не сумел бы вспомнить, как ни силился, лучезарного взгляда, теплой улыбки, ямочки на щеках. А в смертный час не грезил бы о встрече в грядущей жизни, не мечтал бы стать родником, утоляющим жажду того незнакомца, в котором суждено воплотиться его любимому… Его потере, его вине. Но ему вернули меч, и, казалось, дорога стала короче на несколько шагов. Спустя три дня, зайдя в цзинши прежде слуг, Лань Цижень уже знал, что увидит, как на голубом шелке горят алые цветы смерти, багровеют, чернеют и вянут. — Мальчик мой, мальчик мой, что же ты натворил, — тихо сказал он, сжимая ледяную тонкую руку. — Что же я брату твоему скажу?.. На этом стоило окончить историю главы ордена Лань и злодея Цзинь Гуанъяо. Но она не окончилась.

***

Снова эти кошмары. Они терзали его в Нанкине, но на время, пока они с Мэн Яо вили любовное гнездышко и кормили друг друга с рук, отступили и затаились в глубине памяти. Словно бы его воспоминания были подменены чужими. Лань Сичень открыл глаза и снова закрыл, надеясь поспать еще немного и хорошо бы без снов, но тут ему приснилась такая ахинея, что поднялся он с постели совершенно разбитым и с больным горлом. Всё потому, что накануне он набрался смелости и злости позвонить брату, несколько раз просил Вэй Усяня не вмешиваться в их разговор и, в конце концов, в сердцах обозвал художника грёбаным мудаком, отчего, похоже, всем полегчало. — Я уж думал, не услышу такого от тебя. Становишься похожим на живого человека! — удовлетворённо сказал Вэй Усянь и отдал телефон Лань Ванцзи. Правда, не оставил его в покое и сидел рядом, тихонько поглаживая по спине. Под белой футболкой не было свежих следов расчёсов, но на запястье розовели ещё не зажившие — Ванцзи необычайно волновался перед недавней записью нового трека. Может быть, потому, что впервые играл не один, но и не с супругом, с которым был одна плоть и один дух. Теперь Вэй Усянь, справедливо пристыженный Лань Сиченем в ответ на все извинения и оправдания, думал, что после такого обилия слов Ванцзи неделю будет ходить в шумоподавляющих наушниках и МОЛЧАТЬ. Но братьям пора было сверить часы. Разговор с Ванцзи сложно было назвать разговором в прямом смысле слова. Однако Лань Сичень с изумлением понял, что во всех этих «мгм» и коротких односложных ответах, которыми перемежался его сбивчивый монолог, есть потрясающая уместность. Ему всегда казалось, что, если брат нашёл в себе силы жить так, будто за ним не тянутся призрачные руки из резиденции Лань, — так это потому, что Ванцзи неспособен осознать многого. Но, кажется, у него самого с пониманием чувств — и своих, и чужих — дела обстояли гораздо хуже. Он говорил, Ванцзи вставлял свои «мгм», а затем в воцарившейся тишине резюмировал: — Это не так, как у меня. — Да, я понимаю, но… — Ты ругал Мэн Яо? — вдруг спросил Лань Ванцзи. — Мы немного поссорились, да. Дело не только в видео, просто мне… — Тяжело. — Да, и я не хочу, чтобы и ему было так же. — Вдвоём легче. Это как в математике. Разделить. Вэй Усянь догадался, о чем речь, и прижался губами к плечу супруга сквозь футболку. Лань Сиченю была невыносима мысль о том, чтобы разделить с Мэн Яо страдания, в его математической стстеме разделить боль на двоих означало ее преумножить, но выбор был так себе. С утра он испытывал ещё большее замешательство и не мог решить, что хуже. Но он помнил, что Мэн Яо не любит долгого молчания. Яо и правда не любил. Привет, я возвращаюсь в Шанхай, может, встретимся? Как ты? Мне просто нужно знать, что у тебя все хорошо. Привет, я возвращаюсь в Шанхай, я очень соскучился по тебе. Я хочу попросить у тебя прощения. Привет, я буду в Шанхае сегодня вечером, мы можем увидеться? Уважаемый господин Лань, я много думал о том, что произошло между нами… А-Яо, я так хочу обнять тебя! …и, наверное, я не имею права… Я такой идиот! …если подумать, вы совершенно правы, я нашел худший способ из возможных, и я не представляю, как мог бы загладить свою вину. Я провел определенную работу, но… Привет, я вечером буду в Шанхае, могу забронировать столик в каком-то приятном месте, чтобы… …ты прав, я не подумал, насколько болезненным для тебя будет… А-Яо, прости меня, пожалуйста, за эту вспышку гнева. Я постараюсь тебе все объяснить. …я никогда не думал, что способен на нечто подобное. Я не думал, что вообще на что-то способен. Я не хочу тебя потерять. Я пойму, если ты меня не простишь. Ни одно из этих сообщений, то слишком будничных, то отчаянных, они не отправили и, на расстоянии многих километров двигаясь как зеркальные отражения друг друга, оба раздраженно бросили телефоны на кровати гостиничных номеров. За окнами алел рассвет. И оба одновременно вновь потянулись к телефонам. Я приеду, обещаю успеть.

***

Вэй Усянь когда-то упрекал Лань Сиченя в том, что смел он только в своих высказываниях. Смел он был и в речах, обращенных к самому себе. Так он «решительно решал» бросить курить с определенными временными промежутками и довольно скоро сдавался. Так он обещал себе не лгать Мэн Яо, не пудрить мозги окружающим, не ныть и вообще каким-то чудесным образом стать за одну ночь совершенно другим человеком, тем идеалом и образцом для подражания, каким когда-то его хотел видеть дядя. Каким он и был, пока работа в «Гусу» и бессмысленные попытки устроить личную жизнь не разрушили тот рациональный образ, который он так тщательно выстраивал; ну, или пока Чендлер не сломал ему нос из-за позорного расставания с Янли. Он только-только рассмотрел себя настоящего и не был уверен в том, что прав. Ему хотелось полагаться на Мэн Яо, но ему было сложно, мучительно сложно верить Мэн Яо, а хотелось только целовать его в висок и гладить по голове. Одного «себя», результат завышенных и несправедливых ожиданий семьи, он уничтожил до основания; другого «себя», каким пытался предстать перед объектом своего любовного помешательства, по-видимому, тоже. Метаморфозы, которая случилась с ним в последние месяцы, ему было недостаточно — он ее попросту не заметил. Поэтому, ощущая происходящее как очередное безнадежное фиаско, он стоял в цветущей аллее недалеко от футуристического кампуса Шанхайского института искусств, курил, слушал Моцарта и думал, что сказать своему агенту. Он посмотрел на экран смартфона, чтобы переключить трек, потому что ему попалась композиция в электронной обработке, а такое он терпеть не мог; и понял, что опоздал. Воркшоп Яо уже начался. Впрочем, обычно такие мероприятия откладываются минут на десять или пятнадцать; стало быть, еще удастся прокрасться в аудиторию, никого не потревожив, и затеряться в толпе слушателей. В том, что на выступление Яо придет ТОЛПА, он ни секунды не сомневался. Места всем действительно не хватило. Возле большого жидкокристаллического экрана, где Мэн Яо уже листал какие-то картинки с пояснениями, стояло несколько столов — для участников мастер-класса. Студенты и преподаватели толпились в проходах между рядами. Лань Сичень воспользовался своим преимуществом — ростом. Над макушками студенток, как и он, опоздавших к началу, ему было все отлично видно. Всем, что он хотел видеть, был Мэн Яо в белом пиджаке, чуть раскрасневшийся от волнения. — Он такой хорошенький! — сказала одна из студенток подруге. Лань Сичень внутренне возмутился. «Он мой», — хотел он сказать на ухо девчонке, но сам удивился этому порыву. Ну, что значит — мой… Работа Мэн Яо и его присутствие в публичном, реальном или виртуальном, пространстве вызывали в нем одновременно гордость и ревность. Ему нравилось, что все пристально смотрят на Яо, что слушают его, затаив дыхание, что восхищаются им — его профессионализмом, умом, идеально поставленным произношением, как у диктора государственного телеканала. Красотой, в конце концов! Кто станет спорить с утверждением — нет, кто РИСКНЕТ поспорить! — что его пока-еще-его-господи-лишь-бы-все-снова-стало-хорошо-агент просто великолепен? Ювелир постепенно и сам увлекся лекцией Мэн Яо и ждал, что его работы тоже появятся на экране, в презентации, которую Яо подготовил, чтобы рассказать о продвижении азиатских ювелиров на Западе. Но их пока не было, и в сердце Лань Сиченя закралась обида. Он устал, волновался, и его ранило всё; во всём он боялся увидеть признаки наметившегося разрыва. И кто будет виноват? Только он — добегался… Но, чтобы не обижаться на своего агента, тем более, что после его выходок ревновать и дуться совсем уж глупо, Лань Сичень последовательно обиделся на всех, кто, по его мнению, недостаточно внимательно слушал Яо и вообще шушукался и хихикал, на всех, с кем Мэн Яо разговаривал, шутил и отвечал на вопросы, на всякий случай на всех, кто не пришел на встречу с ним, хоть в аудитории яблоку было негде упасть, на всех своих соратников (или конкурентов), которыми занималась Temple Gallery, и… на самого себя, потому что спрятался за чужими спинами и не сделал совершенно ничего для того, чтобы Яо поддержать. Вот дурак. — А теперь, коллеги… позволите называть вас коллегами? А теперь организуем небольшую творческую лабораторию. Я хотел бы пригласить нескольких ювелиров из числа участников сегодняшнего мероприятия… и представителей направлений «реклама», «маркетинг» и «медиакоммуникации»… впрочем, я вас не ограничиваю, но это ваши сегодняшние роли. Все вместе мы придумаем и обсудим стратегии продвижения для начинающих, но, как я уже могу судить, весьма многообещающих ювелиров и дизайнеров. К столам возле экрана стали стекаться добровольцы. Пересчитав их и распределив на группы случайным образом, Яо добавил: — И я хотел бы пригласить еще кого-то из дизайнеров в качестве… простите, наглядного пособия. Работать с ним буду я сам. Есть смельчаки? Студенты как-то замялись. — Я вас так напугал? — Яо ласково улыбнулся, и Лань Сичень даже издалека увидел, как обозначились ямочки на его щеках. — Нет желающих? Я понимаю, что вам комфортнее работать с однокурсниками, но… Он замялся, потому что сценарий мастер-класса, который он продумал, предполагал присутствие «подопытного кролика», но почему-то все чувствовали себя неуютно от его предложения, и он никак не мог понять, что не так. — Точно нет желающих? — спросил он еще раз, и улыбка его чуть поблекла. — Ну, тогда… — Я желающий! — громко сказал Лань Сичень. Дважды — неожиданно для себя. Во-первых, он не собирался этого говорить, чтобы не отнимать возможности поработать с известным экспертом у начинающих дизайнеров украшений. Во-вторых, он вообще не думал, что умеет громко ГОВОРИТЬ, а не орать в ссоре. — Господин Лань, — с притворным упреком произнес Яо в микрофон. — Это нечестно! Мы с вами знакомы четыре года, вы наш клиент… Вы что же, намереваетесь поработать со мной бесплатно? Студенты, ничего не знавшие об их отношениях, рассмеялись. Лань Сичень улыбнулся, но совершенно не потому, что Мэн Яо пытался обратить в шутку неловкую ситуацию. «Мы с вами знакомы четыре года». Как могла история немного обожания — ювелир со своей склонностью преувеличивать в себе любые негативные наклонности с ужасом называл свое увлечение Яо сталкингом — стать их ОБЩЕЙ историей? Когда это произошло? — В таком случае я немного изменю ход нашей встречи, — теперь Яо говорил с большим воодушевлением, — и мы не станем давать вам подсказки, дорогие друзья! Но после того, как мы обсудим ваши предложения, мы с господином Ланем расскажем вам о нашей совместной работе.

***

Когда Мэн Яо, окруженный студентами и тонущий в пестрой многоголосой толпе, вежливо отвечал на вопросы и давал рекомендации, Лань Сичень тихонько выскользнул из аудитории — настолько незаметно, насколько это было возможно с его ростом. Он поднялся этажом выше. Семестр заканчивался, студентов было немного, коридоры и лестницы опустели, и, как известно, в мужские туалеты вообще никогда не бывает очередей. Ему хотелось просто умыться — он переволновался, щеки горели, хотя в зеркале он выглядел таким же бледным, как обычно. Он очень медленно и очень тщательно вымыл руки, приложил их, влажные, к лицу, и так стоял какое-то время. Он же ничем не испортил выступление Яо? ДА ОН ЖИЗНЬ ЯО ИСПОРТИЛ. Лань Сичень перевел дыхание. Стоп. Стоп. Хватит. Мэн Яо-то взрослый адекватный человек. Он сам решит, кто и что ему испортил. Серьезные разговоры давались Лань Сиченю плохо, от своего прошлого во время встречи с Яо он попросту ускользнул в секс и развлечения, и даже появление Чендлера ничего не прояснило; но теперь-то придется что-то сказать. Может быть, его любимый вовсе и не… — Так и знал, что ты здесь. — Ты искал меня по всем мужским туалетам кампуса? — Лань Сичень обернулся. — Нет, я побывал только в трех, ты не так уж далеко убежал, — Мэн Яо как-то напряженно улыбнулся ему. — Прости, я решил, что ты куда-нибудь спрячешься после… того, как побывал в такой толпе. Это всегда тяжело, особенно с непривычки и… для тех, кто склонен к уединению. Спасибо, что пришел, ты спас меня от позора. Я забыл половину слов, которые должен был сказать о нашем проекте. — А-Яо… — Лань Сичень нервно сглотнул и понял, что это он позабыл все слова, которые хотел ему сказать. — Ты… ты был… ты лучше всех на свете. Ох. Я, правда, никогда не был на таких… мероприятиях… но я подслушивал, что говорят зрители! Все от тебя в восторге! И… нам нужно… мне нужно тебе очень многое… — Подожди, пожалуйста, — улыбка пропала с лица Яо, и ювелир испугался, потому что теперь выражение лица его агента стало очень серьезным и очень грустным. — Нет, не говори ничего, потому что я тогда собьюсь и… — Сам ничего не говори, — Мэн Яо, все такой же печальный, мягко прижал подушечки пальцев к его губам. — Я провел работу… говорил с юристами, со специалистами по медиа… Сичень, я ничего не могу исправить! Прости меня, это… неконтролируемый процесс, и запустил его я. Технически часть контента, связанного с твоей матерью, мы можем удалить, по крайней мере, ролик Кэнди… с канала Кэнди. Он будет недоступен в части социальных сетей, но мы не можем отследить всю цепочку распространения. Можно добиться удаления статьи с Wikipedia. Основную сложность представляет то, что размещено у твоего брата, а он анонсировал на своем канале на Youtube новую композицию, посвященную госпоже Ван, так что… Это настоящий ящик Пандоры. Я не знаю, как его закрыть. Если бы были замешаны только Кэнди и я, у тебя была бы возможность, например, подать в суд и с некоторой вероятностью выиграть, разумеется, я бы нашел специалистов, но… твой брат с большим энтузиазмом отнесся… — Яо, что ты говоришь, какой суд?! — Лань Сичень не выдержал и сжал его запястье, отведя руку от своего лица; но тут же опомнился и прижал к своей щеке его теплую ладонь. — А-Яо, милый, ЧТО ты говоришь? — А… — на глазах агента вдруг выступили слезы, но он их быстро сморгнул. — Я… думал… ты же сказал… тебе же… — Господи, — ювелир все так же держал его руку, но теперь неожиданно приложил к своей груди; Яо чувствовал сквозь ткань футболки, как сильно и быстро бьется его сердце. — Яо, я и подумать не мог, что ты… Послушай, послушай меня теперь. Я не хочу удаления ролика о моей матери. Я не хочу удаления статей. Я буду отвечать на вопросы журналистов, я буду о ней говорить. Я… я не хочу, чтобы откуда-то еще удаляли мою мать! Хватит! Я и так слишком долго пытался стереть ее из памяти. Я… да, черт возьми, я был на тебя обижен. Увидеть… услышать эту историю, рассказанную чужими людьми… было… не могу подобрать верного слова. И, наверное, я еще не до конца успокоился. Меня… меня слишком многое задевает. А-Яо, мне тяжело. Это… это ОЧЕНЬ тяжело. И… пожалуйста… — Будь со мной, — сказал Мэн Яо ровно то, что хотел сказать Лань Сичень. — Я все это разворошил. Позволь мне… — Быть рядом, — подсказал ему ювелир, но говоря, в общем-то, не о нем, а о себе. — Я хочу быть с тобой рядом, пока это происходит. Он это сказал. Ничто в жизни не давалось ему так трудно, как мольба о помощи, обращенная к тому, перед кем он хотел выглядеть если не сильным и смелым, то хотя бы… не абсолютным дерьмом. Но он сказал это. И тут же испугался, что вновь навешивает на ни в чём не повинного Яо свои проблемы, однако тот просто не дал ему шанса отступить и снова сбежать. — Да, — Яо сам не понимал, что крепко вцепился в белую ткань его футболки. — Да, да, все правильно, ты… — Давай не здесь, — ювелир внезапно обнаружил, что на сей раз владеет собой лучше, чем его агент, и почему-то это ему понравилось. — Мужские туалеты существуют только для разборок между геями, — заметил Яо. — Сюда все равно никто не хо… — Ой, здрасьте, — тут же прозвучал высоковатый мальчишеский голосок; видимо, первокурсник. — А я… ну ладно… я… на другой этаж… — Мы уже закончили, — вежливо сказал ему Лань Сичень. Яо расхохотался. — Не верьте ему, молодой человек, мы только начали! — Да пошли уже.

***

Лань Сичень попросил Яо посмотреть с ним видеоролик Кэнди от начала и до конца. И рыдал у него на груди так, как не имел возможности рыдать на похоронах матери. Теперь он оплакивал ее по-настоящему, будучи в своем праве горевать, в объятиях любимого и любящего. Не было никого, кто сказал бы ему — забудь, успокойся, молчи, мальчики не плачут… и какую-нибудь подобную дрянь. Не было никого, кто мог бы отмахнуться от его боли или испугаться ее. Мэн Яо обнимал его и гладил по волосам, отчего рыдать хотелось еще сильнее — уже от жалости к себе, оттого, что много лет никто подобного не делал. После они долго-долго лежали, не размыкая объятий, на кровати в квартире Лань Сиченя, и молчали. Горе ювелира не стало меньше, потеря — легче, а годы, когда он жил в порожденном его семейной трагедией аду, нельзя было перечеркнуть одним махом. Но теперь он был не один. И знал, что и прежде, с того момента, когда вошел в двери офиса Temple Gallery, не был один — только не позволял себе поверить в это счастье. Только спустя пару дней, уже после защиты дипломов студентов-ювелиров, они вспомнили про серьги. Лань Сичень таскал их с собой в кармане все эти дни. Столик они заказали на балконе, с видом на город, и соседние еще были не заняты, так что, никого не стесняясь, он аккуратно вдел серьгу в маленькую розовую мочку. И, не удержавшись, погладил Мэн Яо по щеке. — Теперь ты. В его длиннопалой ладони лежала серьга-пуссет, вторая из комплекта. У Яо чуть дрожали руки, когда он ее вдевал, и он не сразу попал в неровный прокол, чуть оцарапав ухо ювелиру. — Ой! — сказал это Мэн Яо, а не Сичень. — Прости! Лань Сичень хотел сказать, что теперь уже переживет, даже если Мэн Яо прямо этой серьгой пробьет ему в мочке уха еще одну дырку. Хоть десять. — Кольцами мы тоже могли бы обменяться, но… я подумал, что серьги удобнее носить… Ой, что я несу, какие кольца!.. И тебе необязательно… — Обязательно, — проворчал Яо, зная, что ювелир снова скажет «необязательно носить ее постоянно».

***

На этом стоило бы окончить историю ювелира из военной династии Лань и американского галериста Мэн Яо, потерявших друг друга и нашедших вновь. Но если и было у неё завершение, то до него оставалось ещё много, много, много лет.