Пластиковые пионы

Полгода спустя, резиденция Лань — Покойный был та еще мразь, — Паучиха отобрала у Лань Циженя бутылку и сделала глоток из горла, как в юные годы. — И не пытайся этого отрицать. Не удивлена, что старший не вернулся на похороны. Осенний лист сорвался с дерева и приземлился в её кудрях. Генерал Юй коснулась его кончиками пальцев, но не убрала. Холодало, она куталась в фиолетовое пальто, скроенное на манер шинели, но в дом перебраться не предложила, и Лань Цижень мрачно ждал, когда она признает, что замерзла. — Я сам попросил его не бросать дела в Чикаго. Они затеяли какую-то авантюру в честь Джеки… Что-то о поддержке музыкантов с… — генерал повертел пальцем у виска. — Он собирается прилететь через месяц, почтить память… — Плюнуть в урну с прахом? — Цзыюань! — Я так и сделала, когда мне отдали пепел Великого Тарантула. Однако младший успел попрощаться. — Успел, и я страшно удивлён. Думал, Ванцзи его толком и не помнит. Я-то боялся, мой брат будет умирать один, в каком-нибудь ущелье, куда заползет от боли и безумия, а гляди ж ты…

***

Горы Сишань — К вам посетитель. Писатель прервался на середине фразы и тут же её забыл. Сочинительство, как и в прежние времена, приносило ему хоть какое-то облегчение. Теперь, лишенный сил писать, потерявший труд последних лет жизни — о, те жалкие бумажки! — он мог только бормотать вполголоса строки, которым суждено было умереть вместе с ним. Иногда ему казалось, что он наконец придумал что-то прекрасное, — а Сюэ Ян, редко отходивший от его постели, думал, что метастазы проросли старику в мозг, и он бредит. Та доза морфия, которая полагалась писателю, была бессильна против мучившей его боли. Врачи утверждали в один голос, что этого достаточно, что он получает лучший паллиативный уход, какой только возможен в домашней обстановке. Он согласился на это только ради того, чтобы Сиченю передали — отец в надёжных руках. Писателю всё равно было адски больно; он знал, что у этой боли, как и любой другой, есть конец, однако же это знание не утешало. Но, в конце концов, не сам ли он выбрал страдать? Не сам ли решил пустить все на самотек и принять наказание, которого заслуживал — как он думал тогда? Оно оказалось слишком тяжело, это наказание, и бессмысленно. Когда он уже не мог упиваться им, когда боль и ужас пересилили, он остался один на один со смертью, с небытием, с забвением. — Я никого не жду. — Ваш сын. Нет, не один на один. Сюэ Ян и какой-то безликий, постоянно сменявшийся медперсонал… Хоть они и старались поменьше попадаться ему на глаза, но мешали остаться в том истинном предсмертном одиночестве, о котором он мечтал. Они отвлекали его, не позволяли придумать новую ложь. В юности он мечтал умереть в бою, под шквальным огнем, весь в красиво расцветающих на униформе кровавых лилиях. Потом, увлечённый пустой игрой в слова, он лишь сочинял себе эпитафии. Какая лучше? Пару-тройку лет с удовольствием планировал самоубийство, не собираясь его совершать, просто примерял на себя стильный образ смерти. Да что там! Не так давно он считал, что умрет во время медитации. Закроет глаза, отрешится от телесных страданий, увидит внутренним взором прекрасный цветущий сад или дивные водопады, забудет о сожалениях, оставит позади все суетные мысли… окончательно. Но теперь мешала боль. Ее нельзя было отодвинуть в сторонку, поставить в угол. Какие, к чертям, водопады, когда тебе остается только выть от нее, раздирающей внутренности? Какие сады, когда сиделки с непроницаемыми лицами меняют в четыре руки твои грязные простыни? И каждый раз, когда боль становилась невыносимой — то есть постоянно, — он думал о том, как был смешон в своем стремлении найти покой вдали от этих мальчиков, так сильно напоминавших… Ту женщину, которую он погубил. Но он не мог на них смотреть. И не хотел, чтобы они видели его таким. Снова, снова это невыносимый ребёнок! — Я запретил ему приезжать, запретил вам подпускать его даже близко!.. — Вы ничего не говорили о втором сыне. Вот вечно у вас так, — ворчал Сюэ Ян. — То ему так, а то ему раз — и эдак! Сил моих нет. Прежде, чем господин Лань успел воспротивиться, за спиной у охранника появился молодой человек в белом спортивном костюме. В руке у него был кофр, на лице — медицинская маска. Как-никак приехал к тяжелобольному человеку. Так положено. Но в глазах отца он выглядел призраком, и призраком грозным, ведь явился он здесь именно тогда, когда вечный беглец вновь стремился сбежать от сыновей — теперь уже навсегда. — Ванцзи? Но как?.. Лань Ванцзи равнодушно окинул взглядом комнату, превратившуюся за эти дни в хорошо оборудованную медицинскую палату. Повел бровью — прямой, похожей на лезвие меча, но не произнес ни слова. Поставил кофр на стол, распаковал терменвокс и, не реагируя ни на охранника, ни на прибежавшую на шум медсестру, начал играть. И писатель мог бы поклясться, что голубые цветы расцветают в волосах Ванцзи и… Ванцзи ли это был? Еще один призрак, прежде невидимый, но неизменно присутствовавший здесь немым укором, теперь сделал шаг из столпа солнечных лучей, мелькнул, почти узнанный, и слился с образом сына — ИХ СЫНА — воедино. На длинных бледных пальцах сверкнули кольца, с плеч полился вниз белый шелк с лазурными вышивками, белая лента, поддерживающая волосы, обхватила высокий лоб. — Джеки, господи, ДЖЕКИ?! Он рухнул в галлюцинации, как в кипящий котел. Лань Ванцзи играл свою мелодию. Джеки Ван — свою. Две темы соединялись и рассыпались вновь, соперничали, спорили, переплетались в удивительной гармонии. Одна была полна резких переходов, скачков тональности, стонов и криков, вторая — тихая, но уверенная. Точно так же то разделялись в глазах умирающего господина Ланя они — живой, но непонятный, абсолютно чуждый этому месту сын, сильный, целостный молодой мужчина, выбравший свой путь и следовавший ему; мертвая, но незабвенная Джеки, возвращенная в мир памятью сыновей, строками потерянного дневника, полной шумов аудиозаписью. И в следующую секунду они превращались в это полное силы и мощи божество, сияющее в лучах летнего солнца, окруженное белоснежными шелками и тысячами голубых цветов. Господин Лань глянул вниз — всюду, всюду цвела наперстянка. Его постель тонула в ее зарослях, шелк вышитого ханьфу стелился по голубым цветочкам, растекался реками, и, в конце концов, осталось лишь это — цветы, шелка, бесконечный белый свет и музыка. «Я не могу умереть сейчас», — подумал старший господин Лань. Ему стало страшно. Если он умрет сейчас, таким, заблудившимся в самообмане, покрытым грязью своих тайн… кто встретит его там? Что он ЕЙ скажет? Нет, никто его не встретит, ничего он не скажет. Его книги будут забыты, его имя растворится во времени, там, за гробом, ничего нет — по крайней мере, для него. Наступила тишина — густая и плотная, как то самое н и ч т о, ожидавшее его вскоре, репетиция смерти. Лань Ванцзи стоял, опустив руки на инструмент — восхитительно красивые бледные рвки с коротко спиленными ногтями. — Как… она называется? — спросил писатель. И только сейчас Лань Ванцзи произнёс одно-единственное слово: — «Покой».

***

— А этот мальчик… Что за мальчик провожал его в последний путь? Юй Цзыюань рассматривала носы своих бордовых замшевых ботинок. Очень, очень долго. — Это… охранник, комиссованный со службы в разведке. Славный парень, влюблен в Янли, как цепная псина. Работа с упырем его и доконала. Ну, и моя… добавила… — Паучиха наклонилась, убрала с носа ботинка прилипший листочек и внезапно сменила тему. — Я, кстати, купила картину Вэй Усяня на его тайваньской выставке. Через посредников, конечно… Идиот он, Женьшень, даже и не знаю, в кого он такой идиот, но художник хороший. Только ты ему не говори, что это я. Пусть не думает, что прощен, чертов предатель.

***

Милостиве Господи! Приими днесь о рабе Твоем теплую молитву мою сию и воздай ему воздаянием Твоим за труды и попечения воспитания моего в вере и христианском благочестии, яко научившему мя первее всего ведети Тя, своего Господа, в благоговении молитися Тебе, на Тебе Единаго уповати в бедах, скорбех и болезнех и хранити заповеди Твоя; за благопопечение его о моем духовном преуспеянии, за тепле приносимыя им о мне моления пред Тобою и за все дары, им испрошенные мне от Тебе, воздай ему Своею милостию, Своими небесными благами и радостями в вечном Царствии Твоем… — Офицер Сюэ, — позвала его Красная Паучиха. Мужчина обернулся и поднялся с пола. — Больше не офицер, — тихо ответил он; взгляд у него был чистый и спокойный, что называется, просветленный. — Но все же… здравия желаю, генерал Юй. — Пойдёмте со мной. Приехали… те, кто знает, что дальше делать. Если вам нужно что-то отсюда забрать… Он кивнул, вынул из ящика стола лист бумаги с корявыми записями, сложил вчетверо и сунул в карман. И больше ничего. — Чего бы вам сейчас хотелось, офицер Сюэ? — спросила она, отчего-то испытывая к этому мужчине до странности острое сочувствие. Они стояли на пороге дома. Паучиха поглядывала на часы. — Смородины, — почему-то сказал он. — Ох, простите, я… что-то забылся. Генерал Юй, вы очень добры, спасибо, мне… — Вы будете в общежитии персонала? — Да, мне нужно собраться. — Отдохните. Будет вам смородина. Не прошло и пары часов, как женщина в черной форме, хорошо ему известной, постучала в дверь и протянула ему покрытый конденсатом пластиковый контейнер с порядком оттаявшими ягодами красной смородины. Они были страшно холодные, расползшиеся и кислые, и на вкус ровно такие, какими он ел их в саду около дома священника, влюбившегося в его мать. Человека, спасшего… Нет, наверное, не спасшего ему жизнь — но помешавшего вырасти отъявленным негодяем. Это был — эти ягоды — акт такого же безоглядного, бессмысленного милосердия, как молитва об усопшем отце, прочитанная не тем человеком и не тому, не на том языке и, в сущности, не к месту. Но Полынский не знал, как пережить время возле трупа в ожидании похоронных служб, а уйти он почему-то не мог. Даже от смертного ложа такого мудака, как старший Лань. Убийца, читавший молитвы над телом убийцы — сцена эта потрясла Паучиху, повидавшую, как ей казалось, всё на свете. Полынский молился, держа в ладонях сухую, тёмную руку господина Ланя, она смотрела и слушала. Над телом последнего ее настоящего врага, поверженного не ею, а ее коллегой, смертью, кто-то возносил православную молитву, и это было настолько неправильным, насколько неправильным было все, что творилось в мире. Сыновья ее врагов любили друг друга. Это, пожалуй, было правильно.

***

Дом полыхал, словно ему пожелалось стать похожим на огненно-рыжие кроны здешних деревьев. Такова была последняя воля старшего господина Ланя, и, как ни противился ей Лань Цижень, его племянники, один в Шанхае, другой уже в Чикаго, вдруг выступили единым фронтом с покойным отцом. Ванцзи в этом, по мнению генерала, непотребстве участия не принимал, но одобрил. Лань Сичень, прилетевший домой по делам, отстаивал право на ритуальное сожжение дома с таким рвением, что дядюшка неожиданно обрадовался. Этот не успокоится. Этому вечно нужно то перевернуть все с ног на голову, то учинить скандал, то что-то сжечь, а когда оно не так — пиши пропало. — Вообще-то это правонарушение! — Ну, дядя!.. Генерал Лань давно не тосковал по прилежному старательному мальчику в тщательно отглаженной рубашке; это сумасбродное прекрасное чудовище, приодетое стараниями маленького американца в новое и светлое, было ему теперь роднее. Сичень взахлеб рассказывал ему об открытии фонда поддержки музыкантов, о том, как начал работать над новой коллекцией, о поездке с Мэн Яо к морю. У него были какие-то странные новые друзья со странными именами и странными привычками, но это было лучше, чем прежние годы одиночества. Пожалуй, никогда прежде он не казался дяде настолько живым. Тревожило генерала только его желание спалить Дом Отшельника до основания, но, в конце концов, это Лань Сичень собственной персоной — должно же что-то с ним быть не так. Не переводит запрещенных поэтов и на том спасибо. А что спит с американцем и делает цветы из мусора — то не беда. …крыша с грохотом провалилась внутрь, и языки пламени взмыли к небесам. Полынский долго смотрел на тонкий профиль Лань Сиченя, вычерченный всполохами огня, и затем, вынув один наушник, грубовато сунул ему в ухо. — Бетховен, — безошибочно определил ювелир. — Я решил поразбираться в этой вашей музыке, скачал, пока ездил в Шанхай и в Нанкин. Решил, что эта больше всех подходит, чтобы что-то поджечь. — Энтони Берджесс согласился бы с вами. — Нравится? — Полынский простер руки вперед, будто признавая тем самым величие и красоту зрелища. — Честно признаться — да. — Ну, вы же, говорят, анархист. Вам положено. — Что положено? Сжигать шедевры деконструктивизма? — Любить огонь. Если и любить огонь, подумал ювелир, то разлитый во взгляде и теле Мэн Яо солнечным теплом. — Приезжайте ко мне в Харбин как-нибудь, — вдруг предложил Полынь. — У нас там по вечерам до сих пор любят поговорить о русской классике. Я переел ее так, что больше не лезет, а с вами им будет интересно. Ювелир пообещал, что — как-нибудь, и потёр слезящиеся от дыма глаза. Вечером монахи пришли проведать обугленный остов дома, занимавший территорию, исторически принадлежавшую монастырю. Посовещавшись, они решили оставить обгоревшие руины в таком виде, позволив природе со временем взять свое. На пожарищах хорошо растет трава и кустарник, так что, спустя несколько лет, ничто не будет напоминать о Доме Отшельника.

***

— Ну здравствуй, зайчик. — Генерал Юй, — Лань Сичень чуть поклонился ей; он чувствовал себя ужасно неловко, но, кажется, Красная Паучиха не собиралась его съесть с потрохами и серо-голубым пиджаком. Они столкнулись в фойе оперного театра, заприметив друг друга издалека, и решили не избегать встречи. — Выглядишь… — О, критикуйте, — он нервно улыбнулся. — …стильно, — язвительным тоном продолжила Паучиха. — И я вижу, кто приложил свои американские ручки к твоему внешнему виду. А где он, кстати? — Остался в Чикаго, дела… Я ещё неделю побуду с дядей. Он, правда, ворчит, что я ему мешаю, а мой… Мэн Яо велел мне развлекаться и отдыхать, так что я взял билет на «Лоэнгрина». О, госпожа Ло! — Привет, — Ло Цинъян в просторном синем платье пробилась к ним сквозь толпу. — Я готова. Да, господин Лань, спасибо за подарок на свадьбу, пришлось отрастить волосы, чтобы её носить. Но оно того стоило. В волосах у неё серебрилась заколка с речным жемчугом в сердцевине цветка, которую он передал через дядю — появляться живьем перед Ло Цинъян и Чендлером счел неуместным, хотя, разумеется, на церемонию его пригласили. Он подумал, что и приглашают его, рассчитывая на отказ. Генерал Юй адресовала невестке полный нежности взгляд и бережно обняла за талию, так что Лань Сичень увидел округлившийся живот под струящимся жатым шёлком. Больше ничто во внешности госпожи Ло не выдавало её положения. — А… поздравляю вас… в смысле, вас с Цзян Чэном… — Ага, с Цзян Чэном, — подтвердила Паучиха с какой-то странной интонацией. — И мне нужно будет вернуть её этому придурку в понедельник. — И он опять попытается запретить мне носить каблуки!.. Ло Цинъян что-то еще сказала, но в шуме людских голосов он не расслышал, и женщины — Паучиха всё так же приобнимала невестку, защищая от толчеи — ушли. Лань Сичень ощущал что-то странное в их взглядах, в их прикосновениях, но не стал особенно задумываться о подлинном значении всей этой мимики и жестикуляции. Пути Паучихи неисповедимы.

***

Харбин Осень выдалась сырая и промозглая. Полынский, сунув замёрзшие руеи в карманы, долго наблюдал за человеком в черной фуфайке, сметающим листья на тротуаре, и осмелился выдать себя, лишь когда тот закончил работу и двинулся к двери дома. Полынский окликнул его и, встретившись взглядом, ощутил какое-то странное ликование. Он и эти слова прекрасно помнил. — …пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих. Священник улыбнулся в бороду и раскинул руки. — Ну здравствуй, раб Божий Иоанн. Как тебе жилось-то все эти годы? — Убивал и развратничал, но все по приказу, — ухмыльнулся Полынский, став на миг, с этой острой, резкой ухмылкой, похожим на родного отца, давно закопанного в землю на кладбище «Секрет» в Гродно. — Служу, отче, народу. — А что ж тогда вернулся? — Срок службы истёк. — Ну, заходи. Пошлю Александра торт купить. Я ж помню, что ты любишь. Полынский понятия не имел, кто такой Александр, но раз он купит торт — пускай остаётся. Может даже взять себе кусочек. Священник пропустил его вперёд в двери дома. Внутри почти ничего не изменилось. Наверное, и его комнатушка, даже не комнатушка, а отделенный шкафом угол, сохранила прежний вид. Теперь она будет тесновата. Полынский разулся прежде, чем ступить на вытертый дешевый коврик. В большой комнате в самый центр был передвинут круглый стол. А, так ведь воскресенье… — Не твоё ли? В ладони священника лежал потемневший крестик. Полынский отчего-то смутился. — Не могу пока, рано… — пробубнил он, и названый отец не стал настаивать. Вернулась с работы мать, охнула, уронила сумки с продуктами, кинулась его обнимать, причитая, как положено — ох, Янчек, родной мой, да какой же ты, взрослый стал, да какой же ты у меня красавец. Он стоял, окруженный, опутанный любовью со всех сторон, и незнакомые ему люди, женщины, пришедшие помогать матери с воскресным ужином для общинной встречи, пятнадцатилетний Александр с тортом, абсолютный китаец с головы до пят, — все тоже обнимали его и гладили по щекам, по плечам, по спине. И все называли его то детским именем, то тем, под которым его когда-то крестили, и все обращались так, будто ждали долгие годы. «Я дома», — подумал Полынский. Чтобы искать свой путь дальше, нужно сделать привал.