Твой доктор

      — Салливан, обеспечьте венозный доступ! — уверенно командует одногруппница.       Я, не задумываясь, делаю шаг к столику, отклеиваю от бортика пятьдесят раз приклеенный-переклеенный пластырь и беру распакованный катетер. Прилепляю его к бледной, слегка влажной руке пациента. Мне не о чем волноваться. Здесь я всё знаю: каждую циферку на часах, каждую коробочку лекарств, каждую трещинку на шприцах. И чувствую себя почти тобой. Хоть где-то я всё могу!       — Венозный доступ обеспечен, — киваю в ответ. Заученные слова слетаю с губ очень просто.       Сегодня мы в симуляционном центре. Играем, так сказать, в куклы. Правда, эти куклы очень правдоподобно моргают, реагируют на препараты и умирают. Впрочем, мы отчаянно пытаемся не допустить последнего. Одногруппница, вызвавшаяся быть лидером нашей якобы реанимационной бригады, постепенно расслабляется и отдаёт указания значительно легче.       — Асистолия! Салливан, вводим адреналин внутривенно.       В руках оказывается шприц. Тот самый, с трещинками. Для убедительности беру в руки картонную коробку, на которой почти невозможно опознать заводскую яркую надпись. Зато кто-то любезно дописал название препарата жëлтым маркером. Лучше, конечно, не стало. Интересно, кто до этого додумался? Помнится, весной, готовясь к выпускным экзаменам, мы узнавали адреналин как раз по отсутствию всяких обозначений.       — Адреналин введён.       Профессор останавливает нас, звонко хлопая в ладоши. Ей понравилось, как мы работали. К счастью, пара на этом заканчивается. Мы быстро возвращаем всё на свои места, в том числе несчастный пластырь, и уходим. Ненастоящий пациент остаётся жив. В коридоре какое-то время одногруппники хохочут то над механическими ответами манекена, то друг над другом. Я же первым делом проверяю телефон. От тебя висит сообщение. За всей суетой я пропустила его.       «Раф с малиной и пончик? » — спрашиваешь ты.       Я счастливо улыбаюсь. Ты не забываешь покормить меня, если я выхожу на смену или спешу на учебу. Отвечаю коротко и принимаюсь одеваться. До «Гарденс» добираться недалеко, поэтому пойду пешком. Как раз подморозило, да и с неба иногда срываются редкие снежинки. Чудесная погода для прогулки.       — Твой доктор пишет? — кокетливо спрашивает одногруппница. Я ни во что её не посвящала, просто как-то упоминала, что ты есть. Именно в такой формулировке. Мой доктор. — У тебя такой вид мечтательный. Всё понятно. Ты замуж за него не собираешься?       — Замуж? — я не предполагала, что в её голове ты была эдаким доктором из фильмов. Мужчиной-сердцеедом в белом халате. — Не-ет.       — Ты подумай, — улыбается она и машет мне рукой.       «Подумай». Я подумала, и мне всё понятно. Разве может кто-нибудь соперничать с тобой? Такой безусловный выбор вызывает только усмешку. Никто не будет лучше тебя. Мои немногочисленные подруги, с которыми ты успела познакомиться, говорили, что ты слишком суровая и серьёзная. Я рада! Пусть только я знаю, что ты самая улыбчивая и заботливая. Это моя тайна.       В «Гарденс» ничего нового. Здороваюсь с медсëстрами, увлечённо беседующими за стойкой регистратуры. Они отвечают мне искренними улыбками. Расписываюсь в журнале о приёме смены и иду в кабинет. Открывая дверь, я знаю, что ты здесь. Тонкий запах духов невозможно не узнать. Медсестры ещё нет, поэтому я украдкой целую тебя в уголок губ. Ямочки на твоих щеках становятся чуть глубже.       — Странный день, — ты попиваешь латте без сахара. — Сегодня человек десять собрались на курорты. А если я тоже хочу? И тебя с собой возьму! Нечего тут болезни собирать.       Я смеюсь, откусывая пончик. Сладкая начинка, напоминающая сироп со вкусом жвачки, растекается по языку. Вкусно. Ты облизываешься, будто бы избавляясь от молочной пены на губах, но я заранее знаю, что ты меня сейчас поцелуешь. Нет. Не поцелуешь. Открывается дверь и заглядывает медсестра.       — Доктор… О, доктор Салливан, здравствуйте! — она кивает и смотрит на тебя. — Доктор, там ваша пациентка опять скандалит. Подойдëте?       — Что случилось? Я же всё пятнадцать раз объяснила, — ворчишь ты и тут же подмигиваешь мне.       Я остаюсь одна. Допиваю кофе. Выбрасываю пакетик от пончика. Задумчиво натягиваю халат. Все пациенты собрались на курорты. Самое время. Да и у нас станет спокойнее. Я бы с удовольствием выбралась куда-нибудь с тобой. Отдохнуть и развеяться не помешало бы, но учëба и работа слегка отодвигают эту соблазнительную перспективу на дальний план. Может, как-нибудь потом       — Доктор Салливан! — грозный окрик раздаëтся так внезапно, что я едва не проливаю твой кофе, который хотела переставить на подоконник, чтобы он не остыл. В кабинет врывается Боулди. — У меня рак сердца. Я вчера в интернете читала. Назначьте мне Таксол!       Я?! Ничего себе запросы. Ты как-то говорила, что лучше пациентам отключать интернет, чтобы они переставали читать всякие глупости. И как всегда была права. Такие препараты я не то что назначать не имею права, я про них даже говорить не могу. Просто знаю, что они есть и всё. Похоже, что моё удивлëнное лицо заставляет Боулди задуматься. Она как-то замирает и с усилием опускается на стул. Я медленно выдыхаю. Видимо, сейчас буду долго-долго убеждать, что никакого рака у неё нет.       — Почему вы решили, что больны? — негромко спрашиваю. Не могла же она на пустом месте такое придумать.       — Сердце болит! — рявкает Боулди и совсем не наигранно хватается за грудь. — Вы что, не понимаете? Боль появляется на поздних стадиях рака. Назначайте мне Таксол. Я без него умру скоро.       — Как давно боли появились? — худо-бедно я привыкла не реагировать на выпады пациентов. В конце-концов, на больных людей нельзя обижаться.       — Вам какое дело?! — закипает она. Я не нахожу, что ответить. И, пока раздумываю, она вдруг бледнеет. — Часа два назад, но покалывало ещё вчера. Муж мне притащил пионы, а я их не выношу. Любовницу он завёл!       Я подскакиваю. Мне нет дела ни до букета, ни до гипотетической любовницы. Боли в сердце два часа. Набираю номер функционального диагноста. Руки помнят, что надо делать. Помогаю возмущëнной и явно перепуганной Боулди перебраться на кушетку. Открываю окно, впуская в кабинет прохладный воздух. Твой кофе всë-таки остынет. Недовольство Боулди постепенно становится тише. Она уже с трудом проговаривает слова.       Приоткрываю её рот. С облегчением замечаю, что язык не запал. Цепляю маску с кислородом. Фонендоскоп больно цепляется за волосы, когда пытаюсь выслушать дыхание. Оно есть. Слабое, неровное, но есть. Зато сердце колотится так, что его шум мигом перекрывает всё остальное. Радует, что хрипы я не слышу. Осторожно считаю пульс. Он мне не нравится: частый, сбивчивый. Как бы не случилось беды. Пусть только это не то, о чëм я думаю. Пожалуйста. Кожа под рукой влажная. Боулди затихает, пытается глубже дышать и тут же морщится от боли.       Тихо пищит кардиограф, выплëвывая плёнку. Я уже вижу то, что называют романтично «кошачьей спинкой». Беда. Даже то, что я заранее догадывалась - всë-таки шесть лет в университете я не вязанием занималась, - ничуть не успокаивает. К моему облегчению приходит медсестра. Вдвоём мы сможем сделать немного больше. Чувствую, как по виску скатывается капля пота.       — Обеспечьте венозный доступ, — командую я ей срывающимся голосом, а сама свечу Боулди в глаза фонариком. — Вызывайте «скорую».       «Гарденс» небольшая больница. У нас нет реанимации, поэтому надеяться можно только на своих. В данном случае на меня. С кристальной чëткостью в голове формируется здоровенная таблица с порядком действий, которую я до ночи зазубривала, повторяла, потом опять зазубривала перед выпускными экзаменами. Даже утренняя пара в симуляционном центре, где всё было совсем иначе, ничуть не сбивает. Я выбираю путь, по которому буду спасать Боулди.       — Я вернулась! — твой весëлый голос звучит как нельзя кстати. Ты мгновенно оцениваешь обстановку и оказываешься рядом. Я чувствую, как рукав твоего халата касается моего запястья. Мы справимся.       Боулди затихает.       — Вы меня слышите? — я трясу её за плечи. Ничего. Снимаю маску с кислородом и наклоняюсь над лицом. Считаю до десяти, умоляя высшие силы позволить мне уловить дыхание. Ничего.       — «Скорая едет», — говорит медсестра, возвращаясь к нам.       — Становись на компрессии, — говорю тебе. В конце концов, в тебя я верю значительно больше, чем в себя или медсестру. Ты не подведëшь. Мне на практике всё время не хватало сил, чтобы сдавливать грудную клетку гипотетического пациента, который на поверку оказывался манекеном. Да и с ритмом были проблемы: то слишком быстро, то слишком медленно. — Бегите за дыхательным мешком, — медсестра срывается с места.       Я вытаскиваю тяжёлый оранжевый ящик. Он слегка запылился, так долго его никто не трогал. Хорошее было время, надо полагать. Внутри ровными рядочками разложены лекарства. Я отыскиваю то, что нужно и выкладываю на стол, чтобы не тратить на это время. Получается также, как лежат коробочки в симуляционном центре. Только надпись "Адреналин" радует глаз яркими заводскими цветами.       — Тридцать, — за моей спиной говоришь ты и принимаешься считать снова: — Раз, два, три…       Алгоритм, внушаемый всем будущим врачам ещë на первом курсе, заставляет неотступно следовать по нему. Тридцать компрессий на два вдоха. Я повторяю про себя эти слова, пока принимаю из рук медсестры дыхательный мешок. Пальцы прижимают маску к круглому лицу Боулди. В голове не остается ни единой мысли, кроме твоего голоса, отмеряющего чужую жизнь. Тридцать. Мешок послушно сжимается, подавая поток воздуха в расслабленную гортань. Спокойный вдох. Второй. Грудь слабо приподнимается. Ты возобновляешь цикл.       — Адреналин и Морфин внутривенно с разведением, — командую я медсестре, надевшей перчатки.       Сегодня утром тоже звучали эти же команды и было так неважно, что происходит. Мы смеялись, когда кто-то бегал с капельницей вокруг кровати, пытаясь подойти ближе и дотянуться до пластиково-резиновой руки манекена. Мы подсказывали друг другу, чтобы не выглядеть глупыми в глазах профессора. Нам было не до чьей-то жизни, растворяющейся в сердечной боли.       — Давай я тебя сменю, — ты утомлена, но упорно продолжаешь. Мне придëтся взяться за то, что получалось плохо. Тут уже не спрятаться за чью-то спину или сослаться на то, что что-нибудь болит.       Проворно отдаю тебе мешок, сама складываю руки. Так, как учили. Так, как делала утром. Грудная клетка поддаëтся. Я стараюсь не спешить, повторяя про себя ритм. Тук-тук. Тук-тук. Нам ставили метроном, чтобы было легче. Сейчас его, разумеется, нет. Вслух, похоже, тоже срывается ход метронома.       — Три, четыре, пять, — сквозь пелену слышу твой голос. Ты считаешь вместо меня. - Глубже! Семь, восемь, девять.       — Гепарин подкожно без разведения, — отрывисто говорю медсестре.       Пот градом льëтся со лба. Несколько капель стекают с носа и падают на пёструю кофточку Боулди. Неважно, всё неважно. В ушах шумит, но я продолжаю слышать твой размеренный голос. Глаза почти ничего не видят. Только руки, сложенные в давно знакомом жесте — одна на другой. Плечи ноют, но останавливаться нельзя. Рубашка прилипла к спине и неприятно трётся о кожу от каждого движения.       — «Скорая»! — кричит медсестра.       Отвлекаюсь на спешащих коллег и замечаю, что Боулди пришла в себя. Она всё ещё бледная, но дышит. Сама! Я заглядываю в твои глаза и вижу в них отражение своего торжества, которое громким маршем звучит в голове. Правда, он отдалённо напоминает звук метронома. Тук-тук. Тук-тук. От твоей улыбки становится теплее, хотя руки всё ещё ледяные и дрожат. Боулди перекладывают на носилки.       — Аккуратнее. Вы же не коновалы! — она пытается кричать, но сил не хватает. — Не уроните меня, а то я вам устрою!       — Вам помощь нужна? — устало спрашивает врач, обернувшись на нас. Ты качаешь головой. — Смотрите, а то у вас доктору самой сейчас искусственное дыхание делать придется!       Ты быстро оглядываешься на меня и тут же обхватываешь за плечи. Я чувствую твою надëжную руку и понимаю, что меня слегка потряхивает. В голове пусто. Я ни о чëм не думаю, ничего не анализирую, хотя стоило бы. Я же, наверное, ошибок наделала столько, что не сосчитать. Хотя так ли это важно, если недовольные вопли Боулди из машины отлично слышно в кабинете?       — Я сама ей помощь окажу и искусственное дыхание сделаю, если понадобится, — серьëзно отвечаешь ты. — Поторопитесь, а то наша пациентка вам всю бригаду по струнке выстроит.       За ним закрывается дверь, и я оказываюсь в твоих крепких объятьях. Прижимаюсь щекой к твоей щеке. И накатывает осознание. Я справилась. Боулди жива. Я ничего не перепутала, назвала препараты, даже пресловутые компресии сделала. Уму не постижимо! Это все я?       — Ты молодец, — шепчешь на ухо. — Ты молодец.       Без тебя я бы не справилась. Ты была рядом. Я знала, что не ошибусь, пока ты меня слышишь. А если бы и ошиблась, то ты поправила прежде, чем случилась беда. Мы стоим, обнявшись у открытого окна. Холодный ветер уносит вдаль сирену «скорой». А я всё ещё пытаюсь поверить, что смогла, что не подвела тебя. Ты неторопливо поглаживаешь меня по спине, успокаивая бушующий в крови адреналин.