Твой доктор

      Очередное собрание. Они всегда так невовремя. Вот кто придумал проводить их в пересменку? Там полный коридор злющих пациентов. Честное слово, я пока дошла до переговорной — поэтично же у нас именуют большую пустую комнату, — меня трижды едва не растерзали. Нельзя волновать людей. Да и мы целее будем.       Ты стоишь рядом со мной, едва касаясь рукавом халата моего запястья. Ловлю твой тëплый-тëплый взгляд и улыбаюсь. Всë-таки ямочки на твоих щеках творят чудеса: я почти забываю, что торчу после приëма на дурацком собрании вместо того, чтобы пообедать и идти домой. По телу проходится волна трепета, рождающегося где-то в груди и расползающегося до кончиков пальцев. Приходится сжать манжеты кофты, чтобы привести мысли в порядок.       Бывает. Чаще в твоем присутствии. Нет, я не теряю голову, не сбиваюсь с мыслей, не застываю в нелепых позах, как показывают в фильмах. Я просто чувствую. Это всё ты. Стоит тебе улыбнуться или потянуться через меня к принтеру, сердце чуть сбивается с ритма. Странно. Приятно. Волнующе.       С собрания мы выходим первыми. Ничего не узнали, а времени потратили целую кучу. Возле кабинета на полу несколько капель крови. Один из пациентов сидит, забившись в угол, и зажимает салфеткой разбитый нос. Над ним возвышается воинственная женщина в красном пальто с меховым воротником. В её пухлой руке угрожающе болтается большая сумка.       — Если вы ещё раз попытаетесь пролезть без очереди, я обеспечу вам незабываемую поездку в травматологию! — далеко не сразу удается узнать голос Боулди. Ей, очевидно, полегчало настолько, что она выписалась из больницы и пришла снова за чем-нибудь. Или просто поговорить. Сталкивалась пару раз.       Я слегка касаюсь твоей руки. Ты усмехаешься и открываешь дверь. Медсестры ещё нет. Как раз перед моим уходом она собиралась в аптеку, чтобы пополнить запасы препаратов первой помощи. Мало ли, что может случиться. Пока же из знакомого ящика вытаскиваю кровоостанавливающую губку. В коридоре вручаю её строптивому мужчине. Боулди провожает меня тяжёлым взглядом. Радуюсь, что сегодня нам не суждено встретиться.       — Так, — ты стоишь возле стола и перекладываешь бумаги с места на место. Брови нахмурены, губы недовольно поджаты.       — Что случилось? — интересуюсь. — Что ищем?       — Да печать куда-то на видное место положила, теперь не вижу, — ты осматриваешь рюкзак, с которым ходишь на работу. — И здесь нет. Дома, походу, оставила.       — Наверное, — соглашаюсь. — Если она здесь, то найдëтся сама собой.       Ты не отвечаешь, только звонко чмокаешь меня в щëку и решительно отодвигаешь от стола медсестры. Быстро осматриваешь корзинку для мелочëвки, коробочку для ручек с карандашами, даже в папку с бумагами заглядываешь. По твоему лицу я понимаю, что ты сама слабо веришь в то, что печать осталась дома. Помнится, я как-то забыла её в кабинете перед выходными, извелась вся, пока не обнаружила в понедельник на столе.       Наблюдая за твоими методичными движениями, снова чувствую трепет. Слишком часто в последнее время. Мы вместе несколько недель, но это началось совсем недавно. Настолько постепенно, что я поначалу ничего не замечала. Мне интересно с тобой. Я обожаю дни, которые мы проводим вместе. Неважно как: идём на конференцию, бродим по улицам или просто пьëм чай. Ты рассказываешь истории. Я смеюсь. Мне с тобой легко. Так, как не бывает ни с кем больше.       Несколько раз мы оставались с ночëвкой у тебя. Смотрели мультики, секретничали и развлекали друг друга студенческими случаями. Я честно тебе призналась, что списала два экзамена. Да-да, отличница Салливан тоже списывала в своё время. Ты меня только похвалила за изобретательность. Всё было правильно.       Постепенно к нашему общению стало примешиваться что-то ещё. Порой я ловлю взгляд твоих искрящихся глаз и вижу в них не то ожидание, не то предвкушение, но никак не могу понять почему. Не скажу, что это пугает. Просто любопытно. Вслух ты ни разу мне ничего не сказала. Молчу и я. Кто знает, может, игра у нас такая. Просто правила пока не придумались.       — Салливан, — твой голос тянется, как расплавленная карамель. Я задумываюсь настолько, что пропускаю момент, когда ты оказываешься рядом. В твоих глазах замечаю всё ту же недосказанность. — Салливан, есть замечательная идейка.       — Какая? — я мастер задавать идиотские вопросы. Ума не приложу, как меня не пришибли до сих пор за это.       Ты залихватски улыбаешься, что ни капельки не пугает. Наоборот, любопытство разгорается в полноценный лесной пожар. Адреналин приятно щекочет вены изнутри мягкими пёрышками. Хитрый блеск в глазах обычно означает, что ты придумала нечто такое, от чего отказаться будет преступлением.       — Салливан, — легким движением пальцев смахиваешь непослушную прядь с моей щеки. Сколько я не пытаюсь заправить эту негодницу в хвост, она всё время из него выбирается. — Что сейчас будет…       Я успеваю угадать. Ты целуешь меня. Ненастойчиво. Осторожно. Так, как целовала в пустом холле «Гарденс». Слоновые мурашки устраивают на моей коже танцы диких племëн. Мне жарко. Кружится голова. Ты делаешь попытку отстраниться. Успеваю заметить, как мои небрежные руки, слегка потрескавшиеся от промозглой сырости и ледяного ветра, сминают твой идеально выглаженный халат.       — Куда я от тебя денусь? — смеëшься ты. Глаза сияют ярко-ярко.       Я чувствую, как щëки начинают гореть. Честно говоря, ожидалось, что нахлынут воспоминания не самые приятные: так было всегда, когда на парах я досадно ошибалась, хотя была уверена в правильном ответе. Это как идти по сухому асфальту и грациозно рухнуть в самую грязищу. Б-р-р. Никто никуда не падает, никакие ответы не требуется. Всё просто идет к чему-то.       Кожу щиплет, но так по-особенному. Кровь вскипает. Пульс стучит в ушах, словно отмеряет секунды до чего-то важного. Ты чертыхаешься сквозь зубы и скидываешь с плеч халат. Я пытаюсь его поймать, но твоя ладонь мешает. Проворной ящерицей скользит вверх по предплечью, щекочет локтевую ямку через тонкую водолазку и гладит шею.       — А если кто-нибудь придёт? — спрашиваю, пытаясь совладать с дыханием. — Будем как в кино делать вид, что мы тут папку ищем?       — Мы печать ищем, — ты многозначительно подмигиваешь мне. — Когда ты верила киношным штампам?       Я смеюсь, и мир привычно разлетается яркими стëклышками. Меня не волнуют пациенты в коридоре, чьи причитания я слышу даже отсюда. Ничуть не пугает, что в открытый кабинет может принести кого угодно, хоть главврача. Ты со мной. Вот, что главное.       Нейтрально-кремовые стены кабинета растворяются в твоих осторожных прикосновениях. Упираюсь затылком в стену. От прохладного воздуха слегка вздрагиваю. Впрочем, ты быстро заставляешь меня забыть обо всём. Губы к губам. Горячим дыханием вдоль сонной артерии. Укус на ключице. Шорох хирургической рубашки. Чудные ямочки и раскрасневшиеся от азарта щëки.       У нас прежде ничего не было, кроме поцелуев. Ты не настаивала, а до меня вообще долго доходит, что бывает иначе: чтобы с губ срывались неразборчивые хрипы, чтобы закушенные пальцы слегка покалывало, чтобы разум туманился, избавляясь от всех «нельзя» и «потом». Вот, что таится в твоих глазах. Вот, что я должна была понять раньше и сделать шаг. Хотя я была бы не я, если бы все случилось именно так. Картина складывается настолько внезапно, что звенит в ушах. От собственной правоты. Или от твоего рваного дыхания, притаившегося на шее.       — Ты мне в ухо специально хихикаешь? — спрашиваешь, облизываясь.       Мы сидим на кушетке обнявшись. Я пережидаю стихающие разряды искорок, гуляющие по расслабленным мышцам. Твои руки скользят по моей взмокшей коже, задевая неаккуратную царапину между лопаток. Чесать спину ножницами заведомо бредовая идея, конечно. Теперь слегка покалывает.       — Доктор Салливан! — шум в коридоре мгновенно прерывается тревожным голосом медсестры.       Я почти наяву вижу, как она спешит к двери кабинета. Странно, что мне совсем не хочется двигаться. Мне удобно лежать на твоем плече и греться. Мне хорошо. Организм сопротивляется отчаянно: пальцы кажутся мягче ваты, а кости притворяются нагретым на батарее пластилином. Ты все понимаешь, поэтому даже не пытаешься меня тормошить, просто натягиваешь на меня халат и заботливо застегиваешь пуговицы. Куртку хирургички невинно запихиваешь ногой под кушетку. Потом достанем.       — Доктор Салливан! — медсестра, высокая худощавая женщина с длинным носом и тяжëлым ястребиным взглядом, слегка расплывается перед глазами, поэтому её тревожное лицо кажется комичным. — Хорошо, что вы обе здесь! У нас проблема с рецептом.       — Рецептом? — нега развеивается мгновенно. Примерно так выглядят ежедневные беды.       — Пациент пришёл в аптеку с рецептом и требует выдать ему антидепрессанты. Рецепт выписан как положено. И печать есть.       — Чья? — рука слегка дрожит, когда я тянусь за рецептом. — Не может быть!       — Что там? — ты привычно заглядываешь через плечо. — Нет, Салливан.       — Я знаю.       На бланке, оформленном по всем правилам, красуется твоя печать. При этом мы обе, да и медсестра, понимаем, что ты не могла его выписать. Ни у одной из нас нет доступа к этой группе препаратов. Однако факт остается фактом. Не коллективные же галлюцинации вдруг в гости зашли! Хоть психиатрия наука тёмная, но хочется верить, что со времен учебы в голове что-то осталось, поэтому уверенность в трезвости нашего общего рассудка крепнет.       — Хаусон? Знакомая фамилия, — говоришь ты. — Как он выглядит хоть?       — Крайне ненадёжно, — весомо роняет медсестра.       — Погодите-ка, — приятный туманчик перед глазами рассеялся окончательно. Теперь я вижу нечто, что пока никак не вяжется с общей ситуацией. Не мог же пациент стащить твою печать, чтобы выписать самому себе антидепрессанты. Почерк совсем не твой. — Это что такое?       Я слегка скребу слоящимся ногтем слишком подозрительное место. Мне кажется, что над одной буквой выступает хвостик другой, будто что-то писали, а потом тщательно стирали. Да и бумага выглядит значительно тоньше, чем по краям. Строчки едва-едва видны. Впрочем не везде. Твоя печать ярким и ровным пятном выделяется, что в сочетании с не-твоим почерком только добавляет подозрений. Даже у меня лучше получается приписки всякие делать. Или получалось во времена учебы. Всё же переписывать целые листы, чтобы исправить одну букву — издевательство. Вот и приходилось чуть-чуть хитрить.       — Проблема это, — хмыкаешь ты. — Надо бы этого Хаусона внести в списки пациентов, любящих подделывать рецепты.       — Сделаю, доктор, — медсестра на мгновение прикрывает глаза. Довольна что ли?       — Так бывает? — я оборачиваюсь к тебе. — А если твоя печать у кого-то из пациентов, и он выпишет себе препараты более талантливо, чем сейчас?       — Печать? — медсестра оборачивается на пороге. — Вы, доктор, оставили её в столе выписки рецептов, когда утром назначали лечение мистеру Хаусону. Оттуда звонили и просили забрать.       — Точно же! Я с этой работой всё на свете забываю. У меня человек долго ждал записи к неврологу. Через месяц или два я ему позвонила, он так обрадовался, что я не забыла. Жаль было расстраивать.       Ты улыбаешься расслабленно и тянешь меня к себе. Я снова утыкаюсь носом в твоё плечо. Пусть от приятной ватности тела уже не осталось ни следа, но мне хорошо. Уверена, что это не всё, что мы надумаем. Главное, кому-то — тыкать в меня пальцами невежливо — немного быстрее соображать. И конечно место найти более удачное, чем незапертый кабинет. Кто знает, кому ещё мы понадобимся в самый неудобный момент?