Твой доктор

      Я спускаюсь, подбородком удерживая целую стопку карт. В носу неистово чешется от пыли, но чихать нельзя. Боюсь, тогда подножия лестницы я достигну значительно быстрее. Нет уж, хватит. Совсем недавно мне довелось пересчитать многострадальной коленкой ступеньки. Теперь там красуется здоровенная гематома. Руки протестующе ноют.       Впрочем, я сама вызвалась помочь медсестре разобрать архив. И что, что у меня сегодня законный выходной? Зато ты работаешь. Я люблю приходить в субботу, чтобы доделать то, что не успела за будни. И особенно люблю приходить к тебе. Я могу просто отвлекать тебя разговорами или тихо пристраиваться за столом медсестры, чтобы не мешать. Хотя в любом случае всё сводится к тому, что мы смеёмся и болтаем.       — Опять Салливан? — вздрагиваю, услышав свою фамилию. Голос мне совершенно незнаком. — Я очень хочу её увидеть.       — С чего вдруг? — зато тебя я узнаю безошибочно. Вопрос звучит буднично, хотя я готова поспорить, что ты усмехаешься.       — Ты только о ней и говоришь. Влюбилась, что ли? — хихикает твоя собеседница. Ты молчишь. — Ай-ай-ай. Что у тебя с ней? И с каких пор ты стала по девочкам?       Ответить ты не успеваешь. Я оглушительно чихаю, едва не прикусив язык. Карты, как ни странно, остаются у меня руках. Да и сама я твердо стою на ногах. Случись что, даже за перила хвататься было бы нечем, поэтому я крепче вцепилась в стопку. Собирать и раскладывать гору макулатуры обратно не хотелось.       — Салливан! — ты выглядываешь на лестницу. — Тебе нормально так?       — Да, — киваю и осторожно продолжаю спускаться.       В холле замечаю высокую девушку, закутанную в теплый шарф. В ней с трудом удается узнать твою одногруппницу. В сентябре ты разговаривала с ней в университете. Я запомнила не столько её саму, сколько розовую родинку на кончике носа и россыпь веснушек на щеках.       Бросаю короткий взгляд на тебя. Ты слегка улыбаешься. Ямочки едва-едва проступают. Зато глаза привычно теплеют. Незаметно оправляешь мне полу задравшегося халата. Видимо, он пытался удержать меня. Честь и хвала, как говорится.       — Симпатичная девочка, — говорит твоя одногруппница. — Фигурка просто загляденье! Теперь я понимаю, что ты в ней нашла.       — Простите? — чудом мне удаётся сохранить спокойствие. Хотя очень хочется развернуться и убежать. Правда, ещё больше хочется выяснить всё до конца. Откуда она знает?       — Да ладно тебе! У одного доктора, — кивок в твою сторону, — такое мечтательное выражение лица, когда она сообщения читает. Завидую белой завистью.       — Угомонишься? — ты стоишь у меня за спиной, невесомо и незаметно касаясь поясницы. В голосе едва слышно звенит что-то, от чего по коже бегут мурашки. — Ты мне человека напугала. Ладно я. Я привыкла к твоему бурному воображению. Но Салливан не до глупостей.       — Ой, какие мы суровые! Ты себя со стороны видела? Защищаешь её, заботишься. Скажешь, что это не любовь?       Качаю головой. Мне жарко. Ты точно ей ничего не говорила. Уж что-что, а секреты, в том числе и свои собственные, ты хранишь надёжнее, чем швейцарские банки. Ты медленно меня обходишь. В глазах совсем недобрый огонек. Кажется, разговор тебе надоел. Слетела даже накопившаяся за неделю усталость. Ты готова спорить.       — Иди, Салливан, — твоей солнечной доброты хватает, очевидно, только на меня. Я не спорю. Скрываюсь в переходе, увлекающем меня в смежный корпус. — Я выдала тебе больничный, так почему ты ещё здесь? — до меня доносится продолжение разговора.       — Да ладно, — твоя одногруппница, похоже, решила, что пойти на попятный безопаснее. — Я же просто пошутила.       Правильно. Я ни разу не видела тебя злой, но поговаривают, что лучше и не видеть. Ты умеешь быть жёсткой, суровой, насмешливой и язвительной, но это та сторона, которая мне нравится. А вот представить тебя в ярости я не могу. То ли фантазии — невольно улыбаюсь, — не хватает, то ли просто картинка в голове не складывается. Не вяжутся милые ямочки на щеках с гневным румянцем.       Не знаю, чем всё закончилось. Когда я возвращаюсь, ни тебя, ни одногруппницы в холле нет. В регистратуре скучает медсестра с книжкой. Дежурная санитарочка полирует столик, на котором обычно свалены всевозможные буклеты. Даже пациентов не наблюдается. Чудесно! А потом ещё удивляются, почему мы любим субботы.       Архивные карты заканчиваются часа через полтора. К тому моменту я начинаю задаваться вопросом: как мы выглядим со стороны? Неужели наши отношения всë-таки заметны окружающим? Никто ни разу ничего не сказал. Если не считать, конечно, в шутку брошенной фразы: «У нас все доктора по парочкам разбились. Даже ты, Салливан, уже со своим доктором спелась». Со смехом я передала эти слова тебе.       — Всё объяснимо, — отозвалась тогда ты, пожав плечами, — мы с тобой сосуществуем в одном кабинете.       «И всё?» — очень хотелось спросить, но я смолчала. Отвернулась, чтобы ты не видела разочарования на моём лице. На что я рассчитывала? До сих пор не понимаю. Не то надеялась, что скажешь: «Нет, конечно». Не то опасалась услышать: «Да». В конце концов, ты ничего мне не обещала. А то, что между нами происходит, анализу не поддается. Это стихия. Буря в стакане. Можно ли ей противостоять? Наверное, но у меня не получается. И не хочется. Совсем.       Ты отвлекаешься от компьютера, когда я добираюсь до кабинета. Есть нехорошее ощущение, что я насквозь пропиталась пылью. Даже глаза пощипывают и слезятся. Ты улыбаешься и подходишь ближе. Отряхиваешь мой халат, поправляешь непослушный воротничок. Лицо недовольное, но нехороший блеск в глазах пропал. Они просто кажутся уставшими. Ты снова не выспалась. Учеба, две работы и редкие встречи с подругами, чтобы приятно провести вечер за чем-нибудь алкогольным — это твои дни. Учёба, работа, книжки — это мои. Мы так непохожи, что вопрос твоей одногруппницы кажется очень уместным. Что ты нашла во мне?       — Прости, Салливан, — шепчешь ты, придирчиво оглядывая меня. Я вопросительно наклоняю голову. — За всё, что тебе наговорила эта языкастая.       — Откуда она всё знает? — задаю вопрос, ответ на который отчаялась найти.       — Не знает она ничего, — усмехаешься ты. Глаза выразительно блестят. — Романов любовных надо меньше читать, а то мерещится всякое. В прошлый раз она в коридоре увидела нашего заведующего. Знаешь, чем дело кончилось? — выдерживаешь театральную паузу. — Она потом три пары кряду садилась со мной и выспрашивала, с кем из медсестер он чаще всего общается. Ещё и мне предлагала за ним приударить.       — Он же женат, — замечаю я.       — Ты думаешь, её это останавливает? — теперь ты улыбаешься. — Не думай о том, что она наболтала.       Я сажусь на кушетку и снизу вверх разглядываю тебя. Воротник плотной рубашки, выглядывающий из-под халата. Небрежно собранные в хвост недлинные волосы. Заботливые руки ложатся на затылок и легко поглаживают. Я ни о чем не думаю, но любопытный взгляд твоей одногруппницы до сих пор ощущается на коже. Неприятно. Повожу плечами, надеясь избавиться от тревоги.       — А если кто-нибудь узнает? Не просто попадёт пальцем в небо, а узнает. Да хоть в «Гарденс». Что будет? — тихо спрашиваю. Внутри всё замирает. Даже вмиг забившееся сердце будто останавливается.       — Об этом можешь не беспокоиться. Здесь все настолько привыкли видеть нас вместе, что вздумай мы целоваться посреди коридора, никто бы не удивился, — я дёргаюсь, но настойчивые руки крепче обнимают меня. Утыкаюсь носом тебе в живот. — Шучу, конечно. Не выдумывай проблему там, где её нет. А вот если появится, тогда и будем как-нибудь решать.       Дверь в кабинет открывается, а ты всё ещё не отпускаешь меня. Заглядывает моя медсестра. Она, судя по одежде, почти ушла домой, но что-то заставило её вернуться. Она собирается оставить на столе стопку бумаг и тут же хмурится. Я не отпускаю твою талию, которую успела обнять. Только прячу взгляд, делая вид, что меня заинтересовали шнурки на ботинках.       — Доктор Салливан, у вас всё хорошо? Кто вас обидел? — спрашивает она.       — Всё хорошо, — обезоруживающе улыбаешься ты. Почти гарантировано, что нас оставят в покое. Когда ты так делаешь, тебе верят. — Мы во всём разобрались.       — Доктор, позаботьтесь о докторе Салливан. Врачей и без того мало. Так ещё и пациенты грубят, — похоже, медсестра выдумала сама себе версию и поверила в неё.       — Сделаю всё, что смогу. В понедельник Салливан будет снова весёлой белкой. Обещаю вам.       Вас прерывает трель телефонного звонка. Неожиданно. Обычно до тебя сложно дозвониться: почти всегда включен беззвучный режим. Правда, когда тебе звоню я, трубку ты берешь так быстро, будто сидишь и ждёшь. Хотя чему я удивляюсь, знаешь же, что мне точно понадобится совет. Не прямо сейчас, так через полчаса.       — Да? — ты отвечаешь и сразу хмуришься. — Она сюда пришла, что ли? — переводишь взгляд то на медсестру, то на меня. Убираешь телефон от уха. — Салливан, ты ветрянкой болела?       — Да, следы на коленках остались, — рассеянно киваю. Ни разу не видела ветрянку вживую. Только на картинках в учебнике. Вспоминается, что взрослые её переносят значительно тяжелее, чем дети.       — Потом покажешь свои следы, — улыбаешься ты и обращаешься к медсестре: — а вы?       — Я тоже болела, но пойду. Меня там муж ждет. Я же вам уже не нужна?       — Нет, — отвечаю я вместо тебя. Тревога прошла. Нас увидели обнимающимися. И ничего не произошло. Так ли всё страшно, как я успела придумать? — Я побуду вместо вас, если что, — улыбаюсь. Липкая паутина, которая противно стягивала тело, осыпалась стекольной крошкой.       Мы провожаем медсестру, чинно рассаживаемся за столами и ждём. Кабинет наполняет уютная тишина. Я смотрю в твои искрящиеся глаза и улыбаюсь. Всë-таки очень многие вещи происходят со мной впервые именно в твоём присутствии. Наверное, действительно нужно сосредоточиться на том, что есть сейчас и выбросить из головы всякие «а вдруг». Мало ли, что будет дальше. Главное, я могу видеться с тобой, разговаривать и рассчитывать на твоё внимание, что бы его не порождало.       Пациентка осторожно стучит в дверь. После медленно заходит. Ты поднимаешься и приоткрываешь окно. Холодный ветер с удовольствием ерошит твои волосы, роняя несколько прядей на глаза. Ты знакомым жестом убираешь их за ухо. И принимаешься расспрашивать. Пациентка держится спокойно.       — Заметила моя девушка, — говорит она, а я едва не давлюсь морозным воздухом. А так можно? Вот прямо в лоб. — Мы давно живём вместе. Ночью ложились спать, ничего не было. А утром проснулись, и она мне говорит, что у меня пятна какие-то на лбу. Ну, думаю, мало ли, прыщи повылазили. Умылась, кремом намазала. Так нет же. Через пару часов их больше стало. Она меня раздела, чуть ли не под лупой рассмотрела и к вам вот привезла. Ветрянка, говорит, у тебя.       — А вы ветряной оспой болели раньше? — спрашиваешь ты.       — Не помню. Нас в семье шестеро, поэтому родители тоже сказать не могут. Моя девушка, — прозвучало с гордостью, — спрашивала. Она-то точно знает, что болела. У неё даже шрамики есть под ухом.       Меня бросает в жар. А смогу ли я так спокойно говорить о том, что у моего доктора небольшая царапина на руке и две родинки на левой щеке? Хотя тут даже вопрос не в этом. Будет ли это правильно? Мы не обсуждали то, что между нами. Возможно, ничего и нет, кроме лёгкого взаимного интереса и желания попробовать что-то новое. Я ни капельки не сомневаюсь, что обожаю тебя. Но не могу сказать, это всё ещё влюбленность или уже любовь.       — Салливан, ты спишь? — твой голос отвлекает меня от размышлений. Пациентка ушла, унося с собой направление в инфекционную больницу, а ты стоишь у меня за спиной и осторожно поглаживаешь мои плечи. — Давай-ка собираться.       — Мне ещё уборку делать, — невпопад отвечаю.       — Уборка подождет. Я обещала тебе, что мы посмотрим мультики. Вот и пойдём, — ты ласково целуешь меня в макушку и улыбаешься. — Заодно и пятнышки от ветрянки мне покажешь.       Задорный блеск в усталых глазах, ямочки на щеках и едва касающиеся воротника недлинные волосы — это ты. Я никогда не пойму, что у тебя со мной, пока ты не скажешь мне словами. Всë-таки то, что я тот еще тугодум, никто не отменял. Но всегда буду следовать за тобой, как бы волнительно это не было. Мой доктор.