Мы ещё столько всего не попробовали!

      Когда впервые увидел, не поверил глазам. В толпе разношёрстных зевак светлая шевелюра показалась сначала любопытной — японец с почти седыми волосами? Эксцентричный иностранец? — нет.       Глаза точно были знакомыми. Острый разрез, хищный взгляд. Мгновенное узнавание, расширившиеся зрачки.       Изуку узнал тут же. Первый метнулся навстречу. Тело двигалось само по себе, хех. На суше он был быстрее.       В кольце пальцев чужое запястье оказалось горячим, почти что. В подушечки пальцев бешено лупил пульс. Изуку не мог поверить во что бы то ни было — судьба или рок? Что бы ни сталкивало их.       С короткими волосами его русалу было ещё лучше. Крепкий лоб был прикрыт, небрежно остриженные пряди торчали в стороны — ему так шло. Изуку неуверенно пожевал губу. Подумал, может, что обознался. Не могло же ему так везти? Или — или вдруг он с ума сошёл? Сладкое наваждение вылезло из мокрых жарких снов, чтобы... преследовать его теперь тут?       Наваждение посмотрело исподлобья алыми глазами. Поджало губы. Под пальцами Изуку напряглись жилы, пульс разогнался сильнее. Тонкая кожа была такой приятной на ощупь. А затем Изуку заметил след на его шее. След от собственных зубов. И для него всё было решено в тот момент.       Вокруг них ходили люди. Косились, ожидали чего-то. Ему было плевать на них. От его наваждения тонко пахло сладкой кровью, солёной карамелью. Оно было реальным, прямо здесь, в городе, полном людей, за сотни миль от собственного дома. От той мистической пещеры. Реальным и материальным. И наверняка его узнало.       Он прижался к чужому лбу своим. Улыбка тронула губы. Дрожащий вздох сорвался с них.       — Как твоё потомство?       Русал вздрогнул. Напрягся всем телом. Острая усмешка расплылась по его лицу, слегка оголила острые клыки — острые, но человеческие. Изуку подумал: не может быть ничего красивее него.       А затем наваждение заговорило:       — Наше, ты имеешь в виду, — и Изуку как человек вообще кончился в тот же момент. Как что-либо вообще существующее и чувствующее. От низкого хриплого голоса, от рокочущих нот в нём. От спрятанной на поверхности хищности, признака опасности.       И это "наше". Изуку понял, что больше не разожмёт рук.       Акулий клык на чёрном шнурке привлёк внимание сирены. Слабо, он дёрнул его, обвёл острую сторону резца подушечкой пальца и рассмеялся. Этот же клык раскачивался в такт толчков прямо у него над лицом, когда Изуку брал его той же ночью.       Его звали Кацуки. Звуки его имени моментально отозвались у Изуку внутри скомканными и трещащими "к" и "ч", что отражались от воды в тот день. Тогда Кацуки пытался назвать ему своё имя. Тогда он ещё не умел ходить, но что-то заставило его покинуть залив. Что-то, что было в Изуку. Что столкнуло их снова в огромном необъятном мире, полном людей.       Изуку шептал его имя, как мантру. Когда Кацуки плавал недалеко от берега, а Изуку ждал его на берегу. Или когда лежал в ванной, а Изуку в это время водил кончиками пальцев по его ногам, там, где они были чувствительнее всего. Слышал каждое слово кожей.       Его ноги. Смешно, насколько непривычными они могут быть, когда знаешь, что существуют хвосты. Когда видел их только сросшимися, с плавниками и переливающейся чешуёй. У Кацуки они были сильные, тренированные и притягательные. Изящные ноги.       В постели Изуку целовал их, от выпирающей косточки на лодыжке, всё выше и выше, по упругой икре, огибая острое колено и сочную мякоть бедра. Водил языком по натянутым связкам, по скрытым под кожей сухожилиям. Оставлял следы там, где никто больше не мог трогать его драгоценного Каччана. Там, где хвост спрячет их.       После того, как Каччан скидывал его, кожа у него была горячей и чувствительной. Нежной. Он никогда не делал этого при Изуку, и Изуку подозревал, что он съедал то, что оставалось. Восстанавливал баланс. Из вод залива Каччан выходил на ногах, падал Изуку в руки и дрожал от усталости. После съедал целую гору мяса, и это было жутко, но Изуку смотрел, не в силах оторваться.       — Как-то же ты меня нашёл, — шептал в блестящую от пота кожу. А из горла, в которое тыкался губами, из горла, на котором жабры были едва-едва видны, практически незаметны, в ответ ему рвались хриплые стоны.       — По запаху, — сказал Кацуки в одну из ночей. Имел в виду кровь, наверное. Знал ведь её на вкус. Но что-то так сильно закоротило у Изуку в голове, так горячо расплавилось по венам. Никогда в жизни он не кончал так сильно, как тогда. Никогда прежде он не был так сильно влюблён.       Магия или нет, было плевать. В моменты, когда Кацуки отзывался на прозвище, которое его бесило, на прикосновения или поцелуи, Изуку чувствовал, что они были связаны чем-то большим, чем все остальные люди. Между ними была тайна, много тайн, и объединяли их они же.       Каччан его искал. Поэтому они встретились. Это тоже было тайной. Изуку делал вид, что о ней не знал. Кацуки делал вид, что верил.       Это произошло случайно. В небольшом домике, который Изуку арендовал, специально поближе к воде. Чтобы Каччан мог поплавать, поохотиться, поточить ракушки, которые потом кидал Изуку в голову. Погонять рыбёшку. Порвать сети. Поточить когти о затонувшие покрышки и ржавые днища рыболовных суден.       Они были в ванной. Изуку брал его на мраморной стойке, в которой была вшита раковина. Шикарные, гладкие, ещё тёплые после перевоплощения ноги Кацуки были закинуты ему на плечи, пока он был между ними. Язык ласкал чувствительное место там, где половой орган только начинался, где они с Изуку были разными. Напрягая язык, он нырял им между краями складки, прямо в горячую, мокрую глубину.       Звуки, которые Кацуки издавал, совершенно не сдерживаясь, заставили Изуку поднять взгляд и посмотреть на его залитое краской лицо. На удовольствие, от которого красные глаза были подёрнуты дымкой и лихорадочно блестели. И тогда он увидел.       За спиной Каччана было зеркало. Большое, запотевшее, с потёками там, где сирена елозил лопатками и плечами. Изуку замер, тепло выдыхая на влажную кожу. Зашевелилось что-то в мыслях, что-то порочное. Что-то жадное.       Медленно, он поднялся, аккуратно спустил чувствительные и слабые ноги Кацуки с плеч. Придержал за бёдра, не позволяя упасть. Навалился, прижался к приоткрытому острозубому рту своим. Поцелуй был горячий, с языками, сплетающимися в мокром пространстве их ртов. С дыханием, клубящимся между ними. Со слюной, бегущей по подбородку. С лёгким привкусом железа от того, как зубы Кацуки неосторожно мазнули по его языку.       Изуку пылал. Весь. От головы до ног, от вспотевшего затылка до самых кончиков пальцев, он весь был огнём, жидким и вязким. Искрился и замыкал.       Пальцы его проникли в тугое нутро по смазке легко и правильно. Кацуки томно выдохнул ему в рот, такой чувствительный, такой чувственный. Одна ладонь запуталась в волосах, вторая вцепилась в бицепс, а ноги дрожали. Изуку так хотел в него войти. Хотел наполнить. Снова услышать те прекрасные звуки, которые голосовые связки Кацуки могли создавать, но с которыми не справлялись под водой.       — Хочу тебя съесть, — выдохнул в рот, в зацелованные губы. Кацуки едва дышал, но не в поцелуях было дело. Это не помешало ему фыркнуть, сдавленно усмехнуться. Вонзиться ногтями в его кожу, наслаждаясь тем, что ему это было можно. Наслаждаясь тем, как к запаху Изуку прибавлялся лёгкий намёк на кровь, становился гуще.       — Это я тебя сожру, — прохрипел в ответ. Изуку снова впился в его губы, а пальцами в мякоть бедра. Теми, что внутри, задвигал увереннее, быстрее. Надавил на уплотнение в передней части, там, где он был ещё более отзывчивым. Член Каччана мелко задрожал, засочился. Русал тут же задохнулся, стоило только подразнить его подушечкой большого пальца, чуть зажать у основания.       — Развернись, — Изуку попросил. Но Кацуки всё равно оскалился. Всё равно больно царапнул кожу. Сначала. Только после этого сделал, о чём просили. Пальцы выскользнули из мокрого отверстия с тихим звуком.       Он повёл плечами, скрывая смущение. Все эти человеческие штуки его не смущали, но то, что он был таким послушным и нуждающимся, делало его уязвимым. Слабым.       Он расставил ноги. Тут же замер, смотря на зеркало. Склонил голову к плечу. Изуку улыбнулся и прижался к нему сзади. Стоило стереть паровую плёнку с зеркала, и он смог увидеть озадаченное, переполненное непониманием лицо Кацуки. Его глаза сощурились. Он смотрел на Изуку через чуть смутное отражение.       — Жалкий человек. Никуда без своих грязных уловок.       Изуку глупо улыбнулся ему в волосы и приставил член к щёлочке. Надавил головкой, но не вошёл. Двинул бёдрами вперёд, ощутимо, но мягко потираясь, растирая смазку по коже. По спине Каччана пробежали — не мурашки, нет, но аналог — крошечные метаморфозы. Переливающиеся чешуйки появились и исчезли.       Это всегда было чем-то, что Изуку особенно любил. Крошечные потери контроля. Когда две сущности Кацуки сражались внутри его сильного и выносливого, такого жаждущего тела.       Кацуки дёрнул плечами. Тихий утробный звук пролился из горла.       — И что теперь, блять, любоваться будешь?       Он был на взводе. Вкуснятина.       Изуку прижался к его влажному плечу щекой. Потёрся о него. Приподнялся до самой первой метки на перекате, накрыл губами.       — Всю жизнь, — и толкнулся внутрь.       — Чёртов, — сорвался Каччан — стоном, — гуппи... тупой м-малёк... ск-скатова... отрыжка...       Изуку хрипло рассмеялся, хотя до смеха ему не было. Всё его тело содрогалось от восторга, как в первый раз. Каччан обхватывал его плотно, тесно и горячо. Выгибался в спине, царапал мраморную стойку когтями. Его дыхание дрожало, выдохи ложились на поверхность зеркала рвано.       — Вот здесь, — Изуку положил ладонь ему на живот, на самый низ, на чуть-чуть выпирающее место ниже пупка, где Кацуки был уязвим даже больше, чем где-либо ещё, — наши малыши.       Кацуки усмехнулся, толкаясь навстречу. В зеркале он был таким растрёпанным, таким раскрасневшимся. Таким горячим.       — Если они будут такими же тормозами, как их папаша, я их сожру.       Изуку низко зарычал и задвигался. Обхватил бока, вцепился пальцами в мякоть плоти между тазовыми костями. Так мог управлять движениями Кацуки, насаживать его на себя с каждым разом всё грубее и жёстче. Так, как этот искуситель хотел.       Ванная наполнилась звуками их стонов. Громкие и надсадные, они отражались от стен, бились о стенки черепа Изуку самыми сладкими песнями. Из горла сирены рвались рычащие и гортанные звуки, которые человеческие тела не могли издавать, но его могло. А Изуку понимал их. Чувствовал у себя внутри.       Ему было мало.       Он видел, каким разбитым было лицо Кацуки. Видел, каким уязвимым он был, когда опустил голову, но отражение не дало ему спрятаться. Изуку, кажется, впервые видел его таким. Впервые трахал его так долго, и это не было односторонне.       Он навалился на Кацуки сзади, прижал к стойке грудью и надавил между лопаток. Теперь мог входить полностью, и жаждущее отверстие принимало его до самого конца. Сжималось и хлюпало, а он наполнял его, хрипя от того, как мало воздуха было ему самому.       Вид того, как красиво мышцы растягивались вокруг его толстого и мокрого члена, сводил с ума. Как такое маленькое тело лисьей русалки могло его принимать? Как он помещался внутри? Как там могли зреть их дети?       Сумасшествие.       Ему он отдавался с головой.       Незадолго до того, как по телу пронеслась предоргазменная дрожь, он просунул руки под туловище Каччана. Одной обвил поперёк живота, прижал к груди спиной. Второй скользнул ниже, к складке между ногами, к стоячему и сочащемуся члену. От прикосновения к нему Кацуки задрожал и захныкал, откинул голову Изуку на плечо. Задыхаясь в удовольствии, оставил на мраморе глубокие царапины.       Ухх, горячо!       — Боги всесильные, — задыхаясь, Изуку заставил Кацуки выпрямиться, откинуться назад сильнее. Вжал в себя теснее и задвигался быстрее, — посмотри на себя, Каччан. П-посмотри на нас...       Кацуки держался теперь за него. Послушно, открыл глаза и уставился в зеркало, но вряд ли что-то видел. Глаза его были затянуты удовольствием. Туманные, лихорадочно сверкали, а Изуку любовался им. Абсолютной разбитостью на его раскрасневшемся лице, приоткрытыми губами, сквозь которые срывались протяжные стоны и стоны покороче.       Там, в зеркале, в которое он смотрел, были они вместе. Две разные вселенные, два мира, которые должны были встретиться только для того, чтобы один уничтожил второй. Два персонажа, абсолютно друг другу неподходящих.       Но они были там — вдвоём, вместе, — и Изуку наслаждался тем, как хорошо они смотрелись рядом друг с другом. Как хорошо было Каччану от того, что он с ним делал. Как его собственное лицо раскраснелось, было укрыто каплями пота, как волосы липли к вискам и лбу.       Они были прекрасны. Они были там, где должны были быть.       Кацуки протянул руку и провёл по зеркалу ладонью, смазывая муть. Навалился сильнее, а Изуку позволил, не стал удерживать, хотя рук не убрал. Прямо по его члену, Каччан уверенно задвигался, снимаясь почти полностью и принимая до конца, насколько мог в таком положении.       На его лице появилась клыкастая ухмылка. Изуку увидел её, прикипел к ней. А затем перед глазами у него всё померкло от того, как туго Кацуки сжал его в себе. Как запульсировали мышцы, как он согнулся вперёд, кончая. Как жадно он хотел, чтобы Изуку его наполнил.       Изуку не смог бы отказать ему ни в одном из случаев. Точно заворожённый моряк, он скользнул в это следом за ним.       В себя приходил, кажется, целую вечность. Пульс ощущался волнами, накатывающими на тело. Холодные и горячие, они раскатывались под кожей, приливали и отливали. Его качало. Когда он смог видеть, Каччан лежал на стойке. Его ладонь всё так же прижималась к запотевшему зеркалу, по которому бежали капли воды. Он пытался восстановить дыхание, а его мышцы всё ещё сжимались вокруг Изуку туго и ритмично.       Изуку наклонился и поцеловал его в заднюю сторону шеи. Прихватил кожу зубами, но сильно кусать не стал. В мире акул этой жестокости было достаточно. Как бы Каччан ни любил свои инстинкты, но подчинять его Изуку не хотел.       Может, поэтому Кацуки жил с ним, а не возвращался в залив окончательно.       — Рожа у тебя тупая, — Кацуки фыркнул, наконец придя в себя. Изуку глухо рассмеялся и осторожно вышел. Задняя сторона бёдер Кацуки была покрасневшая, мокрая от смазки и пота. По чувствительной коже Изуку пробежался кончиками пальцев и получил пяткой под колено. — Уйди. Опять я из-за тебя грязный.       — Ты любишь мыться, — обиженно буркнул Изуку. Но всё равно послушно отодвинулся назад, давая Каччану свободу. В зеркале он был уже чуть больше в себе, чем не.       Изуку поджал губы, наблюдая, как узкая когтистая ладонь стирала влагу с поверхности. Видел, как во всё более чётком отражении грудь Каччана покрывалась чешуйками и снова становилась обнажённой.       Не выдержав, Изуку заключил его в объятия и вжался в мокрую липкую шею лицом. Обвил руками поперёк груди, накрыл мышцы ладонями и сжал.       — Эй, — Кацуки опасно понизил голос, — ты...       — Ты такой красивый, я не, — Изуку вздохнул и заглянул ему в глаза. Не через отражение, хотя соблазн посмотреть на них вместе был велик. — Не могу не смотреть.       Кацуки щёлкнул его по краю уха и сжал пальцами щёку. Ухмыльнулся от ощущения лёгкой щетины, которой у самого никогда не будет. Глаза его сверкнули.       — Красивые получатся мальки.       Изуку чуть не расплакался от мощного потока чувств. Все — к нему.       Какими бы ни были планы вселенной на них, для чего бы она ни столкнула их. Он готов был сделать всё, чтобы они никогда не расстались.       Во всём мире у него было много того, что он безгранично любил. Но если бы ему нужно было отказаться от этого всего, чтобы оставить Каччана себе, он бы это сделал. Потому что Каччан был его номером один. И — он знал — всегда будет.