Weep

Exit Music (For A Film) — Radiohead

      Сидя на заднем сидении, прислонившись головой к прохладному стеклу, я смотрела на меняющие друг друга огни сумеречной Йокогамы. Туман опускался на город, загораживая обзор водителям, не давая увидеть того, что впереди. Словно это явление олицетворяло и мою жизнь в данный момент. Как ложка дегтя в бочке меда, которая так сильно оседала у меня в голове и на душе. Я думала, что тут есть подвох, что не могут люди, безмерно любящие свою дочь, так быстро свыкнуться с тем, что ее нет, она мертва. И даже ведь не похоронишь, не попрощаешься, потому что на ее месте находится другая, а иначе уже убийство. Не могут они отпустить это дело так просто, перестать на ее месте видеть меня, нет, никак не может такого быть.       Холодало. Все-таки не июнь месяц, а конец сентября. Постепенно Япония обретала все больше красных, почти бордовых, как кровь, цветов. Вся была устлана кленовыми листьями, заливая гранатовыми красками землю, будто по всей стране была массовая резня, и никого в живых не осталось. Хотя, конечно, это все — мои личные ассоциации. Это все — мой поехавший без ежедневных перестрелок, адреналина в крови на постоянной основе и вечного гула в ушах от рядом взорванных бомб и криков мозг. Эта тишина пугает. Когда-то давно, еще до апокалипсиса, я слышала такой ответ на вопрос о том, что такое счастье: «Счастье — когда не слышно выстрелов, нет пролетающих самолетов и авиа тревоги о налете». Я тогда еще не испытывала ничего подобного, но сейчас, без всяких сомнений, могу заявить, что да, конечно, я согласна с тем, что счастье в мире, но я… никак не могла перестать испытывать некое жжение в груди, вечную тревогу и мысли о том, что здесь мне не место. Мое место там — хоть и в земле, полностью пропитанной радиацией от и до — и ничего не изменить. Выживание стало неотъемлемой частью моей жизни. У меня не было семьи, не было того, за что я могла зацепиться, того, к чему я могла вернуться. Было лишь настоящее, где одна борьба за свою жизнь, шутки товарищей под расстроенную гитару собрата, неизвестность того, что будет в будущем. Хотя, признаться честно, страха как такового не было. Мы жили моментом, потому что каждый вдох мог стать последним и не ясно, когда в следующий раз мы сможем вновь улыбнуться, обнять друг друга, взглянуть на солнце, подернутое предрассветной дымкой. И как теперь жить той жизнью, что была не то чтобы давно, но так далеко от меня в плане осознания, я не знала. Не знала и того, как мне влиться в общество, отучить себя от любых молниеносных движений при любом слышном шорохе, отвыкнуть от призрачного присутствия ножа и пистолета на поясе, перестать тянуться к любой острой вещи, как оружию. Я, в моменты прояснения головы от мыслей, что тянули меня на дно, понимала, что самый лучший вариант — уйти в армию. На фронт. Тогда я буду в привычной среде, всегда в опасности, такой привычной для меня. Но, помимо моих навыков борьбы, у меня был характер свободолюбивый, отвергающий любое подчинение, отпускающий постоянные саркастичные шутки. Все это — словно билет в один конец. Меня вышвырнут так же быстро, как вылетает пробка из бутылки шампанского.       Мои апатичные мысли прервала мама, сказав, что мы на месте. Опять я вижу эту дверь, опять косые взгляды соседей, которые не перестают смотреть на меня так жалостливо, что хочется вырвать им глаза, опять круг замыкается. Жизнь циклична, говорите?       Они не стали много говорить о том, почему же все-таки приняли решение вернуть меня обратно. Просто поставили перед фактом, что у меня есть родители, то есть они, что они все равно не отпустят меня, кем бы я не была, помогут чем смогут, что я могу рассчитывать на них и прочее. Я не стану долго распинаться о том, что я все еще не понимала их мотивов, лишь скажу, что мое недоумение возросло в разы после того разговора. Я, с собственного позволения, заварила себе чай, взяла немного еды и ушла к себе в комнату, закрыв дверь. Нет, мне не хотелось их слушать, мне не хотелось их слышать. Я не хотела… ничего. Полное отторжение всего, что было вокруг.       Чай все так же, уже ледяной, стоял на столе у открытого окна, покрывшись тонкой пленкой. Рядом лежала неоткрытая обертка моего любимого шоколада — молочный с шипучими драже ягодного вкуса. За окном было темно-темно, на горизонте совсем-совсем чуть-чуть цвет отличался от ночного неба города — через часа полтора солнце взойдет, озарив окропленную росой землю в парках и за городом. Я, в свою очередь, бездумно пялилась вперед, на редкие машины, проезжавшие по улицам, за парочкой, которая вышла из отеля, проведя бурную ночь после свидания, за барыгами, которые вываливались из бара, подталкиваемые охранниками — видимо, устроили дебош, вот и вылетели. Или не заплатили? Черт их знает.       В любом случае, за окном кипела ночная жизнь. Обездоленные души, счастливые люди, люди, страдающие от бессонницы, люди, ждущие, как их любимые выйдут из комы — это все напоминало картину режиссера, да только мне забыли выдать сценарий, вот я и пытаюсь подстроиться, да все не выходит. На часах… как иронично, 4:19. Через минуту, словно в мемах, все должно поменяться — мое восприятие мира, осознание себя в этой реальности, исчезнут кошмары, позабудутся потери и тревоги. Я начну новую жизнь, сражаясь, в первую очередь, с собой. Самый страшный бой — бой против себя, ведь ты знаешь все слабые места, все то, что было раньше, недостатки. Тут не будет перестрелок, ядерных взрывов, атомных бомб, извечных респираторов, монстров зон заражения. Здесь — только ты сама, вечное противостояние мнений, душевная усталость и высасывание эмоций.       На часах 4:20. Я могу объявить этому миру, что я готова. Я принимаю эту войну, в разы более сложную, изматывающую, долгосрочную. Выпрямляю спину, садясь ровно. Мы же русские, с нами бог. Мы же русские, у нас несломимый дух.

***

      Я старательно решала очевидно не самое простое задание по математике, профильной похоже, но в моей школе было сложнее. С трудом, но старые знания вспоминались по мере изучения — повторения — материала. Кажется, я понимала, почему Хоши выбрала техническое направление — арабские цифры просты в написании, это вам не выводить иероглифы по минуте каждый.       Подведя итог, могу сказать, что я исправно ходила в школу, вливалась заново в круг своих друзей, гуляла с ними, собирая тот самый гербарий. Учителя меня любили: Хоши была харизматичной, умной, сообразительной и тихой. Ученик мечты для каждого учителя. Правда, с каждым днем я все больше замечала странности не сколько за собой, столько за родителями. По вечерам, когда я спускалась за очередной кружкой чая, они резко замолкали, а когда я обратно поднималась по лестнице, начинали шептаться. Тогда я задала достаточно логичный вопрос, начиная собирать информацию — не зря же столько детективов перечитала и пересмотрела в свое время — «где вы работаете?». Канэко ответили мне, что они всего лишь типичные офисные клерки риэлтерской компании. И я бы поверила, если бы они были на верхушке, потому что недвижимость — это отличная среда для того, чтобы срубить побольше бабла. Но офисные планктоны с таким количеством денег? Что, недавно умерла тетя по папиной линии в шестом поколении прапрапрабабушки, которая отставила огромнейшее наследство? Нет, не верю.       Тогда я стала слушать. Слух — одна из лучших способностей в сборе информации. Я слушала, как они обсуждали босса, съехавшего с катушек. Слышала и то, что они что-то просрочили — к нам заявился такой же «офисный клерк» в костюме тройке и передал им кейс. В кейсе, как я умудрилась разглядеть, находилось всего две бумаги, при прочтении которых лица Синдзи и Кэзу исказились, а губы оказались синхронно сжаты. Очевидно, им не понравилось то, что в этих бумагах написано. Клерк сказал, что у них на все про все неделя, иначе в ход пойдут иные методы. Какие методы? Кровопролитные?       Параллельно я копала информацию на эту портовую работорговлю. В первые три раза я попала в полицию. Сначала меня спасло то, что я потерпевшая, и, дав показания, я со спокойной душой ушла восвояси. Потом, во второй раз, меня выручила моя мордашка и умение давить на жалость, а полицейский оказался очень сострадательным человеком. В третий раз меня спасли связи родителей, потому что никто уже не считал это совпадением или секундным помутнением рассудка. Становилось понятно, что я хочу отомстить.       Потом я вышла на какого-то хакера Йокогамы, который, не за бесплатно, но научил меня хитростям проникновения на базу данных полиции и иных органов, как замести за собой следы в интернете, как запутать полицию, если они все же сели на хвост и тому подобное. Все знания были очень и очень полезны, и наконец-то, практичны. Я умудрилась раскопать не много, но обо всем по порядку.       Итак, работорговля. Она процветает, кажется, еще с античных времен, потому что грубая сила и люди, готовые замарать руки в говне всегда были нужны, ведь патрициям негоже заниматься низшей работой, с которой справляется слуга. В наше время хоть и уже не популярно, но актуально. Помимо всего прочего, рабыня-шлюха, с которой вообще все что угодно можно делать, ведь она просто вещь, ей попользуются и выбросят, еще больше нужна для удовлетворения всех самых порочных желаний. В конечном счете, сейчас люди сами ищут себе работу грязную, вроде клининговых компаний и всего подобного. А вот на трассу не желает по-настоящему идти никто, торговать своим телом ради еще одного дня на этой бренной земле.       Поэтому все эти богатенькие, не зная слова «нет», а только «хочу», ведь всем миром правят деньги, кидали запросы на определенные чаты, а-ля даркнет, донатили, а другим оставалось только красть девушек в переулках. Ведь это совсем несложно.       Названия этой конторы я не нашла, но нашла сайт, как раз таки, с видео этих девушек-рабынь, и адрес. Кто оставляет адрес? Может еще кодовое слово оставите? Ах, вот оно, моллюски. Почему моллюски?       Я очень оперативно направилась к бару. Он назывался «Жемчужная Устрица» и, если честно, кажется, что хозяин большой фанат морской живности. А я вот ненавижу еще с прошлой жизни, когда у меня была аллергия на любые морепродукты.       На входе — два бугая-охранника. Они невероятно высокие, под два метра, такие качки, что еле в дверной проем пролезают, я уверена. Смотрят на меня так, словно я — сопля малолетняя, а, простите, я такая и есть. Хотя через пару месяцев, фактически, я стану совершеннолетней, ведь совершеннолетие в Японии наступает в двадцать. Но не суть, я все еще остаюсь мелкой мелюзгой, которую пришибить можно одним движением пальца. Я говорю им код, они расходятся, а мне до жути страшно от того, что я там увижу. На лице — черная маска. На голове — такого же цвета кепка. Главное, чтобы лицо не было видно, чтобы потом не опознали, или проблем не оберешься.       На танцполе кого-то трахают, ее лицо залито слезами, черные дорожки полностью застилали щеки, в глазах обреченность и смирение, изо рта вырывались стоны боли, всхлипы, крики. Спереди пристроился еще кто-то, в охренеть каком дорогом костюме, но такой же отвратительно похабный, сующий свой член ей в рот. Ее было жалко, но я не имела права лезть туда. Я не герой, борющийся за справедливость, я человек на чужой территории, здесь царят свои правила и я точно не могу что либо делать.       С опущенной головой я двигалась к барной стойке. Лишь бы не видеть, хотя бы не видеть, но слышать перестать я не могу. Публичное изнасилование, а в толпах дрочат, крича, чтобы они отделали шлюху до смерти. Ага, порвите, разорвите, убейте, а потом выкиньте в мусорный контейнер и в море. А потом матери будут заливаться слезами, сидя дома, пока отцы станут разносить полицейский участок, лишь бы виновных нашли. А виновные то — богачи. Они кинут пачку купюр в лица копам, они прожуют бумажки на подарок жене или дочери, а дело останется либо нераскрытым, либо его просто закроют и забудут.       С тяжелым грузом на душе я села за стойку, чуть приспустив маску, попросив воды. Кажется, у бармена чуть на лоб глаза не выкатились, ведь тут одно бухло да коктейли. Но через секунду передо мной стоял начищенный стакан, наполненный кристально чистой водой.       — Ты бы шла отсюда. Не место тут детям. — он произносит заботливо так, что во всем этом душном притоне похабщины и внезакония становится на секунду свежо и чисто, словно нет никаких людей, лишь мать-природа, дарующая жизнь.       — Я бы с удовольствием, сэр, если бы не парочка обстоятельств, которые держат меня. — я делаю глоток и ставлю стекло обратно, проворачивая на месте.       — Какие бы обстоятельства не были: месть, погоня за справедливостью или что-то иное, оставь это. Многие пытались, поверь мне, и все заканчивали одинаково: их семья, близкие, партнеры и они сами — мертвы и гниют в земле с сотню раз простреленной грудной клеткой. Этот бизнес слишком спутанный, никто не знает, кто стоит на самой верхушке. Кто-то считает, что это босс Портовой Мафии. Кто-то, что это иностранцы, преимущественно американцы, ведь это же страна свободная, вот они и не ограничивают себя в желаниях. Нет единогласного мнения, если подводить итог. Ты никогда не докопаешься до истины, а если и доберешься — будет слишком поздно. — бармен, Иошинори-сан, как я прочитала на его бейджике, протирал стойку от очередного мужлана, который пролил саке на полированное дерево.       — Я могла быть на ее месте. — шиплю ему в лицо, наклоняясь вперед, глядя глаза в глаза. — Это я могла быть с разорванной, простите мне мой язык, пиздой, уголками рта, разукрашенная так, словно всю косметику мира решили мне на лицо нанести. Я, понимаете? — первоначальная злость в начале моей фразы сменяется подавленностью. Мне действительно до жути страшно, потому что у людей внутри есть свои черти, и если их выпустить — мир покатится в ад. Любая тварь Зоны — ничто, по сравнению с всеми этими искрометными желаниями человечества, которые они скрывают или подавляют.       — Тебе повезло, и я рад. — он берет мой стакан, уже пустой, и наливает туда сок. Простой свежевыжатый апельсиновый сок. Ставит передо мной, так тепло улыбаясь, что я на секунду забываю о таком понятии, как дышать. — За счет заведения.       — Спасибо, я могла заплатить, у меня есть деньги, но… спасибо, правда. — каменное сердце пропускает удар, с него слетает маленький камушек, обнажая иссохший, нуждающийся в любви орган.       Рядом плюхается потный, источающий отвратительную смесь перегара и испарины запах мужлан. Он говорит бармену налить ему «Оча карай» — и как его пьяному мозгу удается это воспроизвести? — смесь саке, ванильного и медового сиропа, жасминового чая, с добавлением лепестков роз и корня имбиря. Он мерзко ухмыляется, смотря то на Иошинори, то на меня. Его рот открывается, обдавая меня очередной волной японского виски, а он выдает еле разбираемый пьяный бред:       — Наконец-то наш Фудзимото-сан решил отстраниться от принципов и провести ночь с девчонкой. Только она какая-то невзрачная, ты лучше у хозяина попроси, он уж точно не откажет тебе в таком удовольствии!       Меня передергивает. Как он мог вообще подумать о таком в моем… Ах да, точно, он же в принципе и думать не умеет, и вообще я нахожусь в запрещенном клубе, я сама тут — тоже запрещена законом, и одна пошлость да разврат царят в этом месте, так что то, что у меня закрыто все тело, лишь придает большей таинственности, а значит, что я просто желаю быть раздетой. Я ведь правильно поняла ход его пьяных мыслей? Я не сомневалась в этом. Коко Шанель говорила, что интереса к тебе будет больше, пока ты будешь более закрыта — напускная таинственность манит мужчин. Но я не думала о том, чтобы привлечь внимание, отнюдь, я желала не привлекать его. Похоже, не вышло, да? Неприятность.       — Думаю, Ямагути-сан, вы все не так поняли. Я лишь обслуживаю клиента, и не более. — он отвечает холодно, отстраненно, что вызывает только волну смеха со стороны ранее упомянутого толстопузого пьяницы. Его смех — чистой воды свинячий визг. Прирезать его и дело с концом. Но нет, мне нужна информация. И, кажется, я могу спросить ее у этого мудачья, отвечаю, что он считает, что место женщины — у плиты, с детьми, чтоб молчала да ублажала. Но он что-то, да знает. Если Иошинори старается оградить ребенка от взрослой жизни, то Сугимото-сан с удовольствием поведает мне правду, правда какова будет плата? Я не готова становится его подстилкой. Но деньги-то у меня есть. Уж точно хватит на еще недельную ходьбу в это место, чтоб со всеми коктейлями и проститутками.       — Зря ты так, Иошинори-сан, тебе бы не помешало выплеснуть накопленное, знаешь, как хорошо после отличного секса с блондиночкой? — он все хихикает и я мечтаю, чтобы с очередным хиком он подавился и задохнулся насмерть, лишь бы не видеть его жирную морду. Он проходится по мне сальным взглядом, и я спешу натянуть маску на нос, вставая. Нет, ни за что не стану ему что-либо говорить. Я кладу крупную купюру на стол, почти не глядя, и разворачиваюсь боком к бармену.       — Сдачу себе оставьте, Фудзимото-сан, спасибо за приятный разговор. — поворачиваюсь спиной, запихивая руки в карманы. Взгляд останавливается на одной из приоткрытых вип-комнат. Оттуда видно то, как дряхлый мужик вкалывает девушке в шею шприц, очевидно, наркота, или виагра? На его лице кровожадно-восторженное выражение: он счастлив, он имеет власть прямо сейчас и это доставляет ему огромное удовольствие, ведь в жизни он неудачник, слабак и фрик. А сейчас под его контролем девушка, ну и пускай, что проститутка, не важно. Он ведь ради этого дня копил деньги с трех зарплат, а дома, небось, его ждет жена с обедом. Дети уже лежат в кроватях и спят, даже не подозревая, что их отец ширяется в баре, полностью пропитанным преступностью и похотью.       Со всех сторон раздаются стоны. Мужские и женские, они сливаются в единую какофонию звуков, и я стремительно прорываюсь к выходу, не обращая внимания на то, как меня дергают за локти чужие руки. Они все — хотят меня раздеть, ведь я не легкодоступна, а это веселая игра хищника и жертвы. Естественные инстинкты, да, природа? Я так любила тебя, несмотря на все то, что было раньше, забывая о таком факторе, как продолжение рода и заложенные в нас истины с самого рождения. Почему-почему-почему они меня трогают?       — Перестаньте, отпустите, мать вашу, я не одна из ваших игрушек, я хочу домой! — кажется, это я кричу. Сознание застилает паника, накатывают воспоминания. Я уже кричала это, пока меня вытаскивали из прямоугольного помещения, в котором было много-много таких же несчастных женщин. Зачем я им? Я отбивалась тогда, отбиваюсь и сейчас, со всей дури толкая ногой очередного мужика в пах. Его член свисал из расстегнутой ширинки, штаны и рубашка чуть выше были покрыты белыми каплями.       — Бежать! — орет голос в голове и я вылетаю из бара пулей, несясь еще метров триста по подворотням к освещенному шоссе. На лице — слезы, руки дрожат, а я чешу-чешу-чешу, стараясь содрать эти прикосновения. Мои руки снова в крови, как в тот вечер в клинике, но только с более глубокими следами от ногтей. Я приваливаюсь к стене, сокрушаясь в рыданиях, не переставая всхлипывать. Скатываюсь на плитку дорожки вдоль проезжей части, обхватывая колени, измазывая черную одежду собственной кровью. Я не слышу, как рядом останавливается машина, не понимаю, что меня зовут, не чувствую, как совсем рядом раздается чужое дыхание, такое теплое, согревающее. Резко дергаюсь, отпрыгивая на добрых два метра, когда ощущаю прикосновение. В моих глазах, сквозь пелену слез, отчетливо видна явная паника. Мужчина делает еще один шаг, а потом голова дергается так резко, что в шее что-то хрустит. Но сознание проясняется и я осознаю, что мне только что прилетела знатная пощечина, хотя я безмерно благодарна этому человеку. Я вытираю слезы, но только сильнее размазываю кровь по лицу. Даже не сразу в полной мере понимаю, что это кровь, откуда она, почему она на моих руках. Он обхватывает одной рукой мои запястья — разве они всегда были такими тонкими, или у него просто пальцы длинные? — и какими-то салфетками, вроде мокрыми, начинает стирать все, что на лице, а после принимается за предплечья. Я не понимаю, почему я позволяю ему касаться себя. Разве такие же, как и он, не трогали меня всего-навсего минут десять-пятнадцать назад? А может, дело в намерениях человека?       С трудом, но я заставляю отекшую шею выйти из одного положения, позволить мне посмотреть на того, кто вытащил меня из бессознательного состояния, кого мне стоит благодарить. И каково мое удивление, что это тот самый Мори Огай, которому я, похоже, во второй раз подкидываю работенку, о чем и сообщаю.       — Спасибо и простите уж, что в который раз подкидываю вам работы. Если честно, можете не делать с руками ничего, я уже сама все сделаю. — я неловко улыбаюсь, пока он молча делает свою работу. Все движения механические, естественно, он же врач-хирург, что ему стоит забинтовать руки.       — Не поверите, выхожу из клиники, намереваясь отправится домой ради парочки часов сна до следующего вызова, как через дорогу вижу знакомую фигуру, раздирающую себе руки. В который раз вы это делаете? В прошлую нашу встречу у вас тоже они были забинтованы. К тому же, Хоши-чан, как я, человек, врач, который давал клятву, могу оставить вас в беде? Уж так ли мое общество вам неприятно? — Мори подтягивает меня ближе к себе, а потом и вовсе поднимает на ноги, сажая на переднее пассажирское. В бардачке — открытая аптечка. Он принимается забинтовывать сначала одну, потом вторую руки, все так же машинально действуя.       — Что вы, просто не желаю доставлять вам больше неприятностей, чем уже умудрилась, к тому же, зачем вам мое общество? Скучные среднестатистические подростки, которые пробуют жизнь на вкус путем совершения ошибок, Мори-сан, ничего нового я вам не открыла. — снимаю кепку уже забинтованной рукой, наклоняя голову и скрывая взгляд. Стараюсь все же понять, где и когда я его видела. Откуда я его помню? Откуда я знаю, что его тяготит общество заурядных людей?       — Ничего страшного, Канэко-сан, я вовсе не сержусь, лучше скажите, какую ошибку вы допустили, а также свой адрес, а то встретите по пути еще кого-то, кто доставит вам порцию нового, определенно болезненного опыта. — он все так же любезен, услужлив, ведет себя как джентельмен, его манеры — рай на земле после того ада, что был в баре. Я сажусь ровно на сидении, уперев взгляд на колени. Черные джинсы покрыты коркой — моя кровь, видимо. Меня, как оказалось, все еще трясет, так что Мори все так же галантно, очень манерно, снимает пальто со своих плеч и накидывает на мои. И я бы соврала, если бы сказала, что на душе снова стало как-то тепло. И от сердца вновь откололся каменный кусочек, заставляя забиться в быстром ритме. Постепенно согреваюсь, и я позволяю себе вытертыми Мори пальцами укутаться в его одежду все больше, вдыхая остатки утреннего парфюма на воротнике. В голове проводится ассоциация этого запаха с безопасностью. Кто бы мне сказал тогда, что вовсе это не так.       Мори Огай пахнет можжевельником, спиртом, чем-то еще лесным, таким пряным, кружащим голову. Для меня лес — это мой дом еще с давних времен. И по сей день так и остается.