Weep

во снах — тринадцать карат

      Итак, я сидела в стандартной легковой машине, которые штамповались на заводах без продыха, рядом с врачом, который вызывал в памяти невероятный зуд: но вспомнить не удавалось, как бы я не старалась. Какая-то навязчивая мысль в обществе Мори возникала и, однозначно, пропадать не собиралась. Окидывая его мимолетным взглядом, называя свой адрес, перед глазами мелькали, точно также, как и фонари вдоль дороги, образы рядом сидящего водителя: вот он в медицинском халате, позади него некий парнишка с забинтованным глазом, вот он уже сидит царственно за дубовым столом в плаще и костюме, прикрыв глаза и что-то говоря, вот с мужчиной в юкате, стоя спиной к спине, отправляет пулю в лоб… проекции?       Я не понимала, откуда это. То есть, признаться честно, я осознавала, что это картинки моего прошлого, но я мало что помню — все воспоминания были перекрыты новыми, из нового мира, новых реалий. Все было забыто так, чтобы не тонуть в своей памяти, прошлом, а жить дальше, пусть и по-другому, пусть с тремя ножами, пистолетом и винтовкой на себе, пусть и с невероятно чутким сном.       Мори вел машину просто отлично, настолько плавно, что создавалось ощущение, что ты находишься вне пространства. Конечно, я помнила, что он задал не только вопрос о том, где я живу, но и о том, что же привело меня в то состояние, из которого он меня так благородно вывел. Врач же хранил молчание весь путь до моего дома, давая мне время переварить произошедшее.       — Так что вас вывело из равновесия, Хоши-чан? — спрашивает Мори, паркуя машину у забора, поднимая ручник и ставя коробку на паркинг. Я выхожу из собственных мыслей, пару раз моргнув, поворачиваюсь к нему полубоком, глядя сквозь него.       — Решила сходить развеяться, а столкнулась с жестокой реальностью, полной разврата и похоти, ничего необычного, я же говорила вам. — натягиваю улыбку, фокусируя наконец взгляд на глаза врача, прямо в апатитовую дыру, затягивающую и… боже, какое клише, Канэко, это слишком даже для тебя, бульварных романов начиталась? Глаза как глаза, редко конечно встречается, но с кем не случается, мутации не такое уж странное явление.       — Уверен, мне не стоит спрашивать вас о том, знаете ли вы, что несовершеннолетним не стоит прогуливаться по подобного рода местам одним, без взрослого сопровождения. — он замолкает, проникновенно глядя, так, что каждое слово невольно отпечатывается в моем восприимчивом сознании, в том самом состоянии, в котором внушить можно что угодно: хоть тот же самый суицид — выход, насколько бы человек не хотел жить. Слабость моего ментального самочувствия была настолько велика, что сравнить можно было с хождением по октябрьскому льду в минус один, когда тот треснет от легкого прикосновения пальцем, что уж говорить о весе человека, плюс одежда, плюс, быть может, рюкзак. — Безусловно, ходить даже с тем, кто достиг совершеннолетнего возраста, надо аккуратно. Я думал, эти простые основы в вас заложили ваши родители.       С этими словами он разблокирует двери седана и я, вновь выйдя из прострации, надеваю кепку, поправляя короткие пряди на висках, киваю Мори, выходя из машины и подходя к калитке, у которой, задержавшись, старательно молю саму себя о том, чтобы не оборачивалась. Будь сильной, не смотри назад, тебя не волнует его взгляд сквозь лобовое стекло этой служебной машины. Нет, тебе оно не надо. Сейчас важно другое: прийти домой, объяснить свой внешний вид, травмы и попытка восстановить свое шаткое равновесие, поспать, в конце концов.       Крепко сжав деревянный резной столб забора, я оборачиваюсь через плечо, судорожно выдыхая, словно секунда — и я грохнусь в обморок. Мори, в свою очередь, смотрит твердо, с некой хитринкой, если так можно выразится, словно что-то новое открывает обо мне для себя. Он кивает, я снова, как болванчик, повторяю действие и все-таки, оторвавшись от лицезрения столь правильных черт лица, захожу на территорию дома.       Впереди меня ждал тяжелый разговор с расписыванием всех обстоятельств своих приключений.

***

      Опустим их крики. Меня посадили на домашний арест, заперев дома, и весь мой мир ограничивался лишь своей спальней, кухней и ванной. Я ела, делала уроки удаленно, занималась самокопанием и старательным откапыванием в своей памяти Огая Мори. Он все чаще, в разных местах, возрасте и при различных обстоятельствах возникал у меня во сне, вытесняя кошмары Зоны.       Что я знала о загадочном враче не самой легальной клиники? Да в общем-то, ничего. Рост сто семьдесят пять сантиметров, для сравнения, на двадцать больше меня, коротышки, синяки под глазами такие, что там не просто мешки с картошкой бы поместились, нет, там склад под каждым глазом. Темные, смоляные волосы, обрамляющие вытянутое лицо. Как кратко охарактеризовать внешность? Традиционная японская. Иначе не выразится, потому что по всем параметрам, как я могла заметить, наблюдая в течении всего своего нахождения в этой стране, да и изучая бессонными ночами культуру, я примерно поняла те начала, что были заложены в общество много веков назад.       Моей основной задачей, которая занимала мои мысли на постоянной основе, было вспомнить, кем являлся врач подпольной больницы Йокогамы. Я даже радовалась тому… непрошенному отпуску, который устроили мне родители, ведь никто не принуждал делать уроки, да и обо мне не так часто вспоминали — я связывала это с тем случаем, когда к нам в дом пришел тот самый офисный клерк, помните такого? Родители уходили в районе восьми вечера и приходили к полночи. А иногда срывались с места после звонка.       Дело нечисто. Я чувствовала, что происходят какие-то колебания, так что стала больше времени проводить на новостных сайтах и, хвала тому айтишнику и тому, что я сама училась на программиста, умудрилась залезть на некий аналог даркнета. Кодовые имена. Клички. Зашифрованные сообщения, как я поняла. Ну серьезно, я хакнула сайт, который заблокирован на территории Японии, носит невероятно сложную систему защиты и там… сообщения про бабушку и ее вкуснейшие булочки?! Я долго читала, проведя всю ночь за попытками расшифровать, но все было безуспешно. Заснула я только под самое утро. И проснулась с одним только словом в голове, подкрепленное кучей воспоминаний.       Мафия.       В Йокогаме была мафия — не думайте, что я не знала, по новостям говорили вообще-то — и на их канал я вышла. Честно говоря, стало страшно. А если прознают, что я вижу? Что со мной будет? На шашлык пустят? Или что в этой Японии аналогом является…       Пришлось минуты три умываться холодной водой, чтобы остановить эту панику. Потом включилась голова: необходимо соотнести новости и сообщения, причем постараться сделать это по времени отправки зашифровки и вкладывания поста о случившемся в на страницах СМИ. Пришлось украсть отцовский ноутбук, потому что портативного компьютера с двумя мониторами у меня не наблюдалось.       Что я могу сказать в результате дешифровки? Немногое, шифры на то и шифры, чтобы никто иной, кроме адресата, не узнал о содержании. Это вам не азбука Морзе и не банальные ROT1, где каждая буква заменяется на следующую за ней в алфавите, не шифр IDEA с его изрядно сложной расшифровкой, и даже не те шифры, что использовались немцами во Вторую Мировую — аминь Энигме. Это были абсолютно новые, по кодовым словам, что были известны лишь единицам.       Это была проблема. Почему? По той причине, что я нихрена не дешифровщик!       Сравнение с моментами отправления сообщений и информационных постов дало целое… ничего. Удручающе. Мозг генерировал одну идею за другой, начиная от относительно безобидных, к примеру, влезть в разговоры на сайте, до безбашенных, которые, конечно, были навеяны старым желанием ощутить адреналин в крови и вновь почувствовать себя на грани со смертью, а именно проломиться в центральное здание мафии с кучей оружия. Ну бред же? Надо бы проспаться. Однозначно сон помогает и нет, это не избегание вообще-то!       Я решила остановится на одной из самых, по моему мнению, рациональных мыслях: проследовать за родителями. Да, если дело запахнет жаренным — надо будет делать ноги, а если меня схватят — то для меня будут последние минуты, скорее всего, но я не могу уже сидеть в четырех стенах со своей свободолюбивой душой. План был прост, как детский рисунок: на глазах у родителей лечь спать, пролезть через окно и следовать за ними и не важно, что мне придется пробежать за машиной, да.       И в тот самый момент ликования от того, что план был придуман и продуман — ну, во всяком случае, мне так казалось — раздался папин голос:       — Милая, бабушка приедет, мы уезжаем!       Пиздец.       Абзац.       Это был фееричный провал по всем пунктам. Какая, к черту, бабушка?!

***

      Как понимаете, все планы пришлось отложить. На следующее утро мои гениальные, просто невообразимые замыслы казались лишь бредом несчастного, по которому плачет психиатрическая.       Честно говоря, я столкнулась с некоторой… загвоздкой. Она заключалась в том, что, находясь под этим арестом, я была излишне предоставлена сама себе. Вкупе с тем, что у предыдущей обладательницы была расшатанная нервная система, это отразилось и на мне, смешавшись — а за одно и взболтавшись, бармен-неудачник — превратив меня в оголенный нерв. Или провод. Я к тому клоню, что я буквально сходила с ума, и мое расследование двигалось лишь в моменты прояснения. А они случались не так уж и часто, как хотелось бы.       Уши то закладывало, как при резкой перемене высот, то в них звенело так, что я ощущала старую добрую, абсолютно знакомую мне контузию — только вот сее заболевание было физическое, а значит не могло быть перенесено вместе с моим сознанием, разве только Канэко уже сталкивалась с бомбами или гранатами на своем пути.       Память играла со мной злую шутку. Любой фоновый шум — меня трясло, а вещи, окружающие меня, становились оружием. Словно я была в режиме боевого действия круглые сутки.       Если что-то падало, не дай боже звук хотя бы как-то походил на стук гранаты, пиши пропало. Я кричала, чтобы окружающие легли на пол живо; я кидала несчастные столовые приборы на улицу, выбивая тем самым окна; я ловила панические атаки, одну за другой, забиваясь в углы комнаты, под мебель.       Создавалось впечатление, что сознание было словно подернуто дымкой воспоминаний о моих стычках в прошлой жизни более восьмидесяти процентов времени, проведенном не во сне.       Честно говоря, родители не торопились с вызовом психиатра. Не отдавали меня в дурдом, не ругали за очередное пробитое окно. Будь я в более адекватном состоянии, я бы подумала, что они явно хотят довести меня до пика. Пика чего? Сумасшествия? К чему может привести кульминация подобного состояния? Чего они добивались? Что хотели получить от меня?       Если бы я обратила внимание на что-то дальше экрана, я бы заметила, давно бы заметила, что смотрят старшие Канэко на меня не с той любовью, с какой смотрели в больнице, и не с той, когда рассказывали про предков.       О-о, нет, поверьте, этот взгляд сулил мне неприятности. Этот взгляд в серых, штормовых глазах моих родителей четко говорил о том, что они хотят от меня что-то. Что-то однозначно имевшее абсолютно корыстные цели. Словно я была лишь разменной монетой.       Стоило лишь преодолеть те страдания, что охватили меня. Стоило лишь посмотреть дальше своего носа.       Но разве героям рассказов не суждено быть слепыми до самой развязки?       Если, конечно, я герой. Ну не злодей же, в самом деле, разве из этого клочка отрицательных эмоций, направленных лишь на саму себя, вышел злодей?       Бред.       Я знала, что нужно сделать хоть что-нибудь. Что-то, а не сидеть на месте и жалеть несчастную такую себя, ненавидевшую от пят до макушки, от натянутой улыбки до того, что скрывалось внутри, в глубине души. Что-то, и я знала этому ответ.       Когда-то давно я презирала таких людей. Таких, которые искали выход своим чувствам в физической боли. Я испытывала ту самую отвратительную жалость к этим неспособным справиться с самим собой людям.       А теперь я сижу в ванной с лезвием, под горяченной водой, которая обжигала кожу, даря покой.       И вода окрашивалась в бордовый, вода обжигала открытые, неглубокие, неуверенные порезы, за которыми, конечно, последуют новые, нанесенные уже твердой рукой.       Важно ли, где? Да не то чтобы.       Думаете, это призыв, если они на предплечьях? Бред. Предплечья — это уже край. Если они на руках глубокие, значит, что до смерти один лишь шаг и человек почти что готов его совершить.       Страшно не становилось. Потеряв жизнь раз, захотев жить снова, а после снова тонуть-тонуть-тонуть в этой воде, захлебываться ею и собственной кровью, слышать взрывы гранат в ушах даже в глухой тишине, ощущать фантомные боли в когда-то прострелянных ключицах, в нанесенных когтистыми лапами шрамах, в открытых переломах, в разорванных при побеге связках.       Это болото тянуло вниз, накрывая тьмой с головой, не оставляя и надежды на спасение.       Спасение утопающего дело рук самого утопающего, верно?       Никто не придет. Ты одна против всех, всего. На твоей стороне нет ни одного союзника, нет опоры, нет поддержки. Ты не любишь никого, потому что не любишь жизнь. Зачем обрекать на какие-то чувства, которые могут причинить боль другим, когда ты уйдешь из этого мира?       Или ты просто не хочешь выходить из этого состояния? Тебе так нравится эта боль? Тебе нравится калечить себя, оправдываться по двадцать тысяч раз на дню? Ведь так легче. Так проще. Работа над собой будет слишком тяжелой, разве не так? А ты не хочешь бороться, ты можешь, у тебя хватит сил, но ты не хочешь, ведь прикладывать усилия слишком… слишком сложно?       Признайся хотя бы самой себе, что тебе нравится тонуть. Ты слаба, ты не хочешь ничего, кроме собственной смерти.       А может, ты хочешь жить? Просто упиваешься жалостью окружающих родителей, бабушки, подруг, ты берешь эти эмоции, пряча глубоко в душе, но для чего?       Разве для самоубийцы не самый храбрый поступок — самоубийство?

***

      Когда все началось, когда мир перевернулся, ад разверзся, небеса пали — люди были в отчаянии. Как же, вчера они строили планы на сегодняшний вечер, а сейчас самая главная мысль — дожить до следующего утра. Лишь бы выжить, лишь бы увидеть новый восход солнца.       Только после радиации солнца не видно. С неба падает пепел, оседая на пожухлой траве, а те незащищенные — собирают всю радиацию, лишь ухудшая свое и без того безвыходное состояние — совсем скоро слягут в могилу с лейкемией и ничто им не поможет, слишком высока доза облучения.       Те, кому повезло попасть в бункер, спустя год будут в противогазах искать остатки былой цивилизации. Спустя год люди смогут смириться с ситуацией, начать приспосабливаться к новым условиям, к жизни после катаклизма. Почва плодородной станет не скоро и даже десятки лет спустя овощи и фрукты, если удастся их взрастить, будут мутированы и вовсе не такими, какими их запомнило человечество.       Но человеческий менталитет не менялся тысячелетиями, так с чего бы ему поменяться сейчас?       Люди разделяться на несколько лагерей: рейдеры — читайте «разбойники» — будут похищать и разорять тех, кто попытается вернуть так, как было, ту красивую картинку, к которой они привыкли, будут одиночки, найдутся каннибалы, куда же без идеалистов, которые будут верить в вакцину, в ученых — которых нет, но призрачная надежда конечно будет, будут и набожные, что станут проповедовать о Ноеве ковчеге, о божественном наказании, об искуплении и прочем-прочем библейском, будут те, кто припомнят вам предсказания Ванги и остальных, кто конец света пророчили.       Но их всех объединяет одно желание: выжить. Все сведется к нему, как в старые, примитивные времена.       Поэтому, когда наш лагерь повстанцев в ночь перед тем утром, которое обратило мою жизнь вспять, сидел у костра и травил байки, играл на только чудом уцелевшей гитаре «Звезду по имени Солнце», я не думала о великой цели нашего движения против массовых общностей, против этакого П.О.Р.О.К’а нашей реальности, не думала об идеалогиях, не думала о том, что завтра может быть мой последний день, хотя он мог настать и вчера, и месяц назад, нет. Единственное, о чем я думала, это о том, что человечество не восстанет из пепла, оно — не феникс, скорее теперь потухший вулкан, мы самих себя погубили из-за алчности и тщеславия, и, так-то, смысла в жизни нашей не осталось, разве что вспомнить Цоя, посмеяться над анекдотами про Штирлица, да что угодно, лишь бы смех не угасал ни на секунду, ведь без него мы, воины, все погибнем.       Главным врагом человечества всегда было лишь оно само. Каких бы чудовищ мы не встретили, не создали, всегда вред мы приносим только сами себе.       И я была как собирательный образ человечества — нет бы сделать выводы, что вы, я упивалась своей болью, принося ее себе на блюдечке с красной каемочкой.       Весь мир — это ярмарка тщеславия, а наш последний вечер — это пир во время чумы.