Weep

la di die — Nessa Barrett feat. jxdn

      Апатия не проходила. Ненависть к себе преследовала меня ежесекундно: в зеркале ванной, в отражении в начищенной ложке, в экране ноутбука.       Наверное, я бы продолжала зависать в той прострации, если бы все-таки не решилась на вымещение ненависти путем причинения самой себе боли.       Я нашла в этих шрамах отдушину. Я чувствовала себя легче, думала свободней, когда знала, что за жалость к себе получала по заслугам. Я нашла выход в голодовке: мой арест закончился, я снова ходила в школу, контроль надо мной был ослаблен и я была абсолютно свободна в своих действиях.       Я полюбила чай с диким количеством сахара, который придавал мне сил. Я перестала пить свой излюбленный кофе, потому что кофе на голодный желудок — это крупная дрожь часа на три как минимум.       Я полюбила чувство голода, ощущение, словно к позвоночнику прилип желудок, оттого он был опустошен.       Я знала, что я не в порядке. Но самоубеждение было таким сладким ядом, почти наркотиком, что я и не задумывалась о том, насколько разрушаю себе жизнь.       Припадки, панические атаки, галлюцинации постепенно сходили на нет, а если и появлялись, то я глушила их лезвием, голодом. Брала свое тело измором, заставляя даже в полуобморочном состоянии функционировать так, как должно было у здоровых людей.       Но ведь я здорова.       Улыбка словно была пришита, она не пропадала, как и лживые, пропитанные незаметной для других болью слова я в порядке, все хорошо. Пусть все думают, что я в норме. Им не стоит знать о душащих меня слезах, которые ливнем скатывались по щекам, попадая на растянутые в абсолютно сумасшедшей улыбке треснутые, обкусанные губы, с них стекали на подбородок, откуда падали на руки, размазывая кровь, не стоит знать о том, как после завтрака я, проблевавшись, чистила по пять минут зубы, чтобы запаха не было, не стоит знать и о том, как я порой по ночам молила, чтобы меня обняли. Чтобы успокоили. Поддержали.       Как же было страшно в этом одиноком мире. Как лишало воздуха осознание того, что сломанная кукла никому не нужна.       Когда у подруги — как ее звали? не помню, все постепенно пропадало — появился парень, и я была третьей лишней на их прогулках, куда звали чисто для галочки, я с завистью смотрела на них.       Когда на детской площадке отец играл с дочерью, смеялся вместе с ней, а потом на руках относил в недалеко стоящую машину, укутывая в свою куртку, я думала о том, что, быть может, я была лишней в мире. В этом слаженном механизме, полном любви и заботы, я была лишь осколком некогда полноценной ячейки общества.       Что меня удерживало? Быть может, упертость и нежелание доказывать остальным, что я действительно больше не являлась нормальной. Нет, я не верила в сказки о принцах на белых конях еще с прошлой жизни, не верила и в то, что поломанное кому-то нужно. Но все тешила себя пустыми надеждами, мечтая о любви, заботе, ласке. Мечтала быть кому-то нужной, чтобы кто-то нуждался во мне так же, как и я в нем. До последнего вздоха, общего воздуха, изоляции от мира.       Я знала, что я нездорова. Что мои желания абсолютно больны, что нельзя так оставаться.       Но никто не знал, не видел, не желал заглянуть поглубже, так почему же я должна рушить эту красивую картинку своего состояния?

***

      Мое расследование было, скажем так, заморожено. Интерес к разбору того, что было со мной раньше, что была за работа родителей, зачем они меня все же оставили, зная, что я — не их дочь, был абсолютно утерян. Поглощенная своей болью, ненавистью, своим безумным внутренним миром я пропускала дни, недели, месяцы своей жизни мимо. Потому что, чтобы хоть что-то изменилось, надо было приложить небольшое усилие, для начала. Надо было хоть что-то сделать. А я не желала.       Мне было так уютно в этом изолированном для остальных мирке, что и дела до окружающего не было. Все действия, связанные с учебой, выполнялись скорее на автомате, чем с осознанностью. Делая математику, я думала о том, что за неделю нанесла себе порезов так пять, что по сравнению с предыдущей неделей было вдвое меньше. Пока пальцы порхали над клавиатурой, набирая программу, я вспоминала, что мясо сегодня на обеде пахло вкусно, выглядело очень-очень привлекательно — и тут же сжимала руки в кулаки, оставляя чуть ли не кровоточащие полумесяцы своих ногтей на ладони, припоминая себе, что не заслужила.       Что ничего из всего того, что доступно другим, было разрешено мне. Ведь если никто не мог наказать меня за жалость к себе же, то кто справится лучше, чем я сама?       Проходя мимо того злосчастного переулка, где чуть больше месяца назад мне бинтовал руки врач подпольной клиники — как его звали, опять же? Мори? А имя его какое? — мне казалось, что прошла вечность. Как я хваталась за его предплечья, как неприкрыто пялилась на изящные длинные пальцы, как вдыхала запах на его пальто, сжимая в руках, вцепившись так, словно это был единственный существующий спасательный круг.       Я корила себя за свое поведение тогда. Я желала его внимания каждой частицей себя и своей души тогда, но по-настоящему нуждалась в нем сейчас.       Да только разве я была достойна этого? Разве эта разбитая недоличность заслуживала этого?       Ответ я знала четко: нет. Повторив его несколько раз, прошла дальше, не взглянув на обшарпанное здание, запрещая себе эту вольность, эту слабость. Хватит с меня и тех, что проявлялись каждую божию секунду.

***

      Как вы понимаете, внутренний мирок был прекрасен в своей целостности ровно до того момента, пока кто-то в него не вторгался, а именно не нарушал мое распрекраснейшее личное пространство, а общество мое переставало быть уединенным. Мои так называемые подруги очень настойчиво звали меня на разного рода вечеринки, а мои отговорки заканчивались и начинали повторяться: от того часто меня всюду приглашали.       В конце концов, мне пришлось задуматься над хотя бы одним приглашением, иначе бы это вызвало больше внимания к моей скромной персоне и начались бы вопросы. А этого я хотела избежать, посему пришлось сделать над собой усилие — вроде бы психологи называют это выходом из зоны комфорта? — и, надев что-то закрывающее мои до безумия страшные, костлявые, изрезанные руки, но в достаточной степени раскованное, чтобы не походить на сбежавшую из монастыря монашку — с такими-то грехами, да в монашки — я отправилась на это несчастное сборище расхлябистых, пьяных подростков.       Клятвенно заверив родителей, что ни грамма наркоты не побывает во мне, а количество алкоголя будет мизерным — чего я, не поверите, собиралась придерживаться — я заявилась на «парти». Боже упаси меня от посещения этих мест в будущем. Мои подружки, подведя под локоток к барной стойке, сказав, что я излишне скована и мне надо расслабиться — в чем мне и должен был, чисто гипотетически, помочь алкоголь — оставили меня на попечительство бармена. Как вы все помните, в незапамятные времена, которые казались мне другой жизнью — иронично, не так ли? — у меня была история с заботливым барменом, что вместо водички подал мне сока. А этот, «ха-ха» три раза, налил мне столько не то виски, не то абсцента, что сего количества хватило бы на полный разнос, с учетом того, что желудок мой был пуст, как коробка конфет через неделю после Нового Года. Конечно, мило улыбнувшись и поблагодарив и одарив его якобы смущенной улыбкой, на что я получила полный похоти взгляд — что ж вам все в штанах не сидится-то, а? — на неустойчивых ватных ногах я неровной походкой вместе со стаканом отошла по стеночке подальше от толпы, поближе к окну. Мое сокровенное место облюбовали парочки, при виде которых я испытала не то зависть, не то отвращение, не то все вместе взятое, но за ними, так уж и быть, признаю, меня не было видно для всех присутствующих в комнате. Мне жаль цветок, если тот не был искусственным, конечно, потому что все спиртное стало сегодняшней подпиткой для этого растения.       Это была потрясающая стратегия. Я мелькала у подруг на глазах, одаривая ненавязчивым легким флиртом более походящих на людей парней, порой подходила к барной стойке, получала свою якобы новую порцию алкоголя, отходила к стеночке, поливала цветочки и так по кругу. Конечно, не могу отрицать того, что именуется пассивным опьянением или как там говорилось. Повторюсь, на голодный желудок и острое обоняние это все ложилось приличным слоем, от чего, опять же, не стану отрицать, меня повело. Окутанная дурманом в тесной толпе, а заодно и в своей голове, очередная порция виски досталась отнюдь не орхидее, а мне.       И знаете как оно обычно бывает? О да, остановится невозможно. Контроля над собой и своими действиями нет, тормоза срывает и, честно говоря, ты даже не имеешь понятия о том, что делаешь прямо сейчас. Последствия? Что такое последствия? Сейчас же весело!       Увольте от описания того, как мне было весело, как мне было хорошо, как потрясно ощущались чужие руки на моей талии в развязном, абсолютно выходящим за все рамки приличий танце, как головокружительно было целоваться с незнакомым человеком и все такое прочее. Я действительно опущу эти постыдные описания, потому что иначе меня окутает еще большее чувство ненависти к себе и… Боже, помоги мне пережить этот испанский стыд.       И плевать, что я атеист.       Мы с подружками поймали какую-то общую волну, на которой я выслушала претензии — представьте себе, претензии! — по поводу того, что я такая скучная после своего возвращения, ведь раньше мы так веселились каждые выходные, а теперь!       А после каждую из них подцепили, как самых дешевых шлюх, какие-то явно обкуренные и я осталась в гордом одиночестве, клятвенно заверив всех в том, что у меня есть уже парень! Да ну, у знаменитой — чудовищный сарказм, как по мне — Хоши Канэко есть бойфренд!       Такой сюр. Такой стыд.       Впрочем, я умудрилась извернуться от всех их ужимок и вопросов — это тонкое умение либо есть, то есть ты с ним родился и используешь независимо от состояния, либо его нет и ты сидишь в луже собственной прямолинейности — и по кривой линии направилась в сторону дома. Только вот черт знает, где этот дом, где я и как бы мне добрести до хаты родименькой. Я лишь помню, что уже является успехом, как завернула в очередной переулок — когда-нибудь я выучу этот урок — а дальше тьма, которая встречает меня как уже семью свою.

***

      Я, поверьте мне на слово, честно старалась прислушиваться. Какие-то обвинения, крики, что сдавливали впоследствии мои виски тисками, раскалывающаяся, казалось, пополам голова. Меня действительно кто-то дернул за волосы, этот некто зарядил мне по скуле, но так и не дождавшись никакой реакции, по-видимому, решили отпустить и свалить подальше в туман. И спасибо, потому что я чертовски сильно хотела спать!       Да вот только ненадолго меня оставили, черти поганые. Разве что касались меня хоть и крепко, уверенно, движения были выверенные, но в достаточной степени нежные. И кто дернул меня на это слово?       Нет, Хоши, надо заканчивать с алкоголем. Даже только начав, уже заканчивать, потому что такие словечки в твоей бездарной контуженной — не в прямом конечно смысле, эта голова разве что сотрясения видала — не должны появляться после всего, через что ты прошла.       — …мы всегда будем пересекаться в тех обстоятельствах, когда вы почти при смерти? — сквозь воду, как бы, увы и ах, не типично это звучало, слышу я.       — Экскуземуа? — как я это выговорила? Хотя нет, вот на трезвую голову не смогла бы, а на пьяную — хоть горы сверну.       — Я интересуюсь у вас, Хоши-чан, сможем ли мы пересечься в иной другой момент, где моя работа мне не пригодится?       Из миллиона, нет, миллиарда людей, которые населяли эту планету, я не ожидала услышать именно этот голос. Мне казалось, что это просто напросто глупый роман с полки моих подружек, до идиотизма клишированный, пропитанный сладкой ватой из аттракционного парка, абсолютно смехотворный в своей нереалистичности, бульварный, заслуживающий разве что горения в самом большом костре, роман.       И я была его главной героиней. Несчастной девушкой, что жаждала своего принца на белом коне — пардон, в белом халате — который спас бы ее от драконов — аль демонов?       Оксюморон твердо поселился в моей жизни с момента появления в Японии.       Я была готова крыть матом все, что двигалось, а что нет — ну что же, будто было проблемой подвинуть и наорать, обозвав все, на чем свет стоит. Где угодно — в исторической хронике, в хорроре, в политической многоходовке, в эпичном боевике, но никак не в мелодраме. В которой подростка, которого едва ли можно назвать взрослым, подростка, который имеет явные проблемы со всем, что на этой планете есть, подростка, который ответственности за свои действия не несет, а только сам себе вредит — «спасает», очень услужливо, очень вовремя подхватывает в момент падения состоявшийся, импозантный, на счастье этого безалаберного подростка, мужчина. И все безвозмездно. Никакой цены, никакого шантажа, никаких кричащих интрижек. Ничего.       И будь я более трезвой, ну и еще вышедшей из этого самоуничижительного состояния, я бы задумалась о мотивах Мори. Но, напоминаю, мы же герои славного — сраного — романа, мы в неведении до его окончания.       Что-то меня подташнивает от этого. А от этого ли?       Пока я задавалась этими риторическими вопросами, резкими, крайне эмоциональными высказываниями о своей крайне незавидной судьбе, называла Мори человеком ангелом-спасителем моей потерянной душеньки, тот продолжал выполнять свой долг, как врача. Нет, только вдумайтесь, из всех блюющих подростков он выбрал Канэко! Эта сюрреалистичная картина, как и вся моя жизнь, не перестанет мне снится даже через десятилетия, если я доживу вообще.       И пока я всё продолжала свои монологи в голове, рыцарь в белом халате придерживал мне волосы, пока содержимое — дешевый алкоголь, если быть точнее — оказывалось на асфальте. Его ботинки были хоть и аккуратными, но не то чтобы начищенными — а может, в этом была моя вина? — а халат не был таким уж и белым. Местами, особенно на рукавах, виднелись красные разводы, а на груди и вовсе словно кровавая картина. Но стоял он подальше от… от меня и моей головы, в общем, и я понимала его брезгливость.       И все же Мори был Мори — джентльменом, которого я знала, который не давал моим отросшим прядям встретиться с крайне ароматным запахом желчи и всего того, что мое убитое пищеварение отвергало, который мерно поглаживал между лопаток, не давая грохнуться в лужу моей сонной моське. Я знала, ощущала шестым чувством, что он не так прост, он вообще ничерта не прост, многогранен и с такими секретами, знание которых может довольно быстро привести меня в могилу.       Петир Бейлиш, не в знании сила, а в связях! Смотри-ка, как очаровательный доктор, неравнодушный к судьбе подрастающего поколения, помогает подростку с интоксикацией.       — Я думаю, Хоши-чан, что мне стоит самому организовать нашу с вами встречу, дабы прекратить закономерность нынешних, вы так не считаете? — его голос как патока и, что самое главное, тихий и безболезненно проникающий мне в голову. Словно главной целью Мори было именно, что донести до меня основной смысл, чтобы я услышала, а не просто так посотрясать воздух и доставить мне больше новой боли.       — Увольте, Мори-сан, давайте проведем разговоры о свиданиях чуть позже, когда мой желудок прекратит попытки выпрыгнуть через глотку. — кажется, рубить с плеча — идея плохая, когда твой благодетель продолжает оказывать всяческую поддержку в этой невыгодной для меня ситуации.       — Заметь, не я это сказал, а ты. — его голос на долю секунды потерял ту елейность, сменяясь ехидностью и словно оголяя частичку его настоящего. Словно сквозь замочную скважину показывая внутренний мир Мори. А может, мне просто надо заканчивать пить, потому что в голове невесть что.       Его колкость остается без ответа, когда я, не без его помощи, поднимаюсь на ноги и, покачнувшись, направляюсь в сторону освещенного переулка, лишь поверхностным взглядом окидывая… чужое тело. Флегматично посмотрев на, предположительно, того, кто подарил мне новый фиолетового оттенка макияж на правой скуле, пинаю ногой в отместку, словно он хоть что-то почувствовал, ага, конечно.       Если бы я прислушалась, то поняла, что по пятам за мной следует Мори, так, будто он в каждую секунду готов был поймать и удержать меня от очередного поцелуя с асфальтом. И все это меня смешит до такой степени, что я кружусь на месте, одаривая самой широкой улыбкой врача, который, в свою очередь, смотрел на меня таким снисходительным взглядом, каким смотрят обычно либо на нерадивых детей, либо на сбежавших из психиатрической больницы и, поверьте мне, я сама склонялась скорее ко второму варианту, потому что если говорить о самоопределении, то, буду честна, я и представления не имела о том, была ли я ребенком, подростком, взрослым с зрелой, сформированной личностью или сурком из зоопарка.       — Мори-сан, а давайте разобьем цепочку закономерностей прямо сейчас? Во-он бар, вот я, вот вы и ничто, — скашиваю глаза, выразительно глядя на лежавшего без сознания мужчину, — и никто не помешают нам провести этот вечер вместе. — и завершаем сее высказывание акцентом на последнее слово. Язык поворачивается лишь с одной только божьей помощью, хотя может и дьявольской, кто его разберет.       Мори пробирает на тихий смех, когда он, качая головой, ровняется со мной и, с особой аккуратностью развернув, продолжая придерживать за плечи, ведет подальше от скопления баров, шумного народа и в целом алкоголя. — Не стану отрицать, Хоши-чан, это предложение действительно привлекательное, но я бы пожелал услышать это от вас, когда вы будете трезвы и действия ваши будут подвластны вашему ясно соображающему сознанию, а пока что я сильно сомневаюсь во всем выше сказанном, ведь те нехорошие люди, Хоши-чан, явно желали воспользоваться вашим состоянием. И, пожалуйста, я буду вам очень признателен, если вы все-таки выучите небольшой урок о том, чтобы не заходить в переулки ночной Йокогамы в нетрезвом виде. — он журит меня, читает нотацию, разбавленную приторными словечками и я бы возмутилась — а я могла, очень даже могла! — но что-то ведь останавливало. Не совесть, нет, я, будучи пьяной, теряла ее совсем, и не уважение, хотя оно было к Мори-сану и отнюдь не маленькое. Но ведь от чего-то я прислушивалась к каждому слову, чуть наклонив в его сторону, едва ли не заваливаясь. А ему хоть бы хны, все также уверенно ведет к своей служебной машине, оставляя за нашими спинами и живущий бурной жизнью город, и темный переулок, и бессознательные тела явно отпетых ублюдков. Боже, ответь мне на один лишь вопрос: эта уверенность у Мори когда-нибудь вообще кончается или он всегда держит отметку своего эго на уровне твоем?       Мне не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Конечно, я желала отмыть все эти дрянные прикосновения, хотела, чтобы скула перестала так ныть, мешая ярко выражать свою мимику, мечтала не терять определенную атмосферу, что возникала в обществе нам всем небезызвестного врача. Откровенно говоря, мне было страшно оставаться сейчас одной, наедине со своими мыслями, один на один с убийственным внутренним голосом, который сейчас молчал. Рядом с Мори было безопасно от всего мира. Казалось, что этот болезненного вида врач — жуткая ирония — мог сломить любого бугая и абсолютно неважно, что тот может быть вдвое его больше, влиятельнее, сильнее. Мори внушал страх окружающим, дарил мне чувство титанического спокойствия и умиротворения. И пока все его боялись — и очевидно, что обоснованно — я, по иронии судьбы, тянулась к нему, как Икар приближался к Солнцу, не страшась быть сожженной его пламенем заживо. В конце концов, как могла смерть напугать меня?       И мне хотелось взвыть, как полагается капризному ребенку, что я не желаю идти домой, да все язык не поворачивался заныть ему о тягостях жизни. Невовремя вспомнилось все то, что я натворила с последней нашей встречи и, если честно, то разочарование, которое я раньше видела в чужих глазах, которое абсолютно ровным счетом никак не волновало меня, я боялась увидеть у него. Боялась, как тот же ребенок, нашкодивший во дворе, как работяга на испытательном сроке, которая наляпала ошибок в отчете в первый же день, как псина, что сожрала соседского попугая — и не спрашивайте, откуда мне в пьяную голову лезут такие сравнения. Самое ключевое — мне было до безумия страшно облажаться в его глазах.       Поэтому я натягиваю рукава блузки, передергивая плечами и изображая холод, на что Мори, с тяжелым — родительским — вздохом сбрасывает мне на плечи хранивший тепло его тела халат, открывает галантно пассажирскую дверь автомобиля, сам огибает и быстро садиться за руль, поворачиваясь ко мне корпусом. Словно в ожидании объяснений. Словно он требовал от меня чего-то. Словно я могла дать ему подсказку к дальнейшим действиям. Словно я могла сейчас сотворить свое дальнейшее будущее. Это ожидание читалось у него на лице.       — Хоши-чан, ремень безопасности.       Занавес.       Меня клинит. Наклоняю в полнейшем непонимании голову к плечу, во всю ширь своих глаз смотря на него. Не вдупляя.       Из нас двоих лишь один гений и он прямо сейчас наклонялся ко мне, замирая в каких-то жалких десяти сантиметрах, а может даже меньше, заводя руку мне за голову и, боже, я действительно на секунду допустила мысль о том, что меня сейчас поцелуют.       Ага, щас, бежим и падаем. Твои губы, от которых, казалось, за километр рвотой несло, никому не сдались.       А врач только подтягивает руку к себе, показывая мне наглядно. — Ремень безопасности, Хоши-чан, знакомьтесь. — и он говорит это так мягко, что я бы растеклась прямо по сидению прямо здесь и сейчас, я бы забыла о том, что он говорит со мной, словно я дитё, которое ему навязали, все его едкости и сарказм простила, честное слово. А он лишь снова окидывает снисходительным взглядом мое чрезвычайно ошарашенное лицо и пристегивает, отстраняясь.       А я все чувствую стоящий запах почти выветрившегося одеколона от его фиолетовой рубашки, который перемешался с запахом химикатов, спирта и крови, исходящим от халата. Я все еще ошалело смотрю в пространство перед собой, ощущая остаток тепла, нет, жара, что исходил от него.       Канэко, тебя явно огрели чем-то излишне тяжелым обо что-то крайне твердое с чрезвычайной силой. Угомони свои подростковые гормоны и сделай хотя бы вид, что ты человек взрослый, а не подросток озабоченный и плюсом к этому пьяный, одна штука.       Я прихожу в себя спустя секунд двадцать, когда Мори уже сидит ровно, хоть и в пол оборота, но все также выжидающе глядя на меня с хитрецой и ехидством. Знает ведь, падла, какое влияние оказывает на мою неокрепшую психику. Знает и не краснеет, не стыдиться ни секунды.       — Дальнейшие планы?       — В любую точку мира, только не домой. В прошлый раз это закончилось заточением на две недели, Мори-сан, пожалейте меня, я не вынесу еще одну изоляцию. — и глазки как у котика из Шрека. Давай, актриса погорелого театра, где твой невыданный Оскар?       Конечно, он не поведется, если ему оно не на руку. А оно на руку, поэтому, с тихим хмыком, он садится ровно, сам пристегивается — господь всемогущий, где я так нагрешила, что руки холенные этого врача сейчас выглядят так привлекательно — и заводит машину, трогаясь.       — Что ж, если вы не против, я бы не отказался от чашечки кофе. Меня ждет гора отчетов.       — Ах да, взрослая жизнь, Мори-сан? Дом-работа-дом?       — Понятия «дом» можно исключить, диван в кабинете его заменяет в полной мере. Не вздумай сказать, что я бездомный или предположить, что у меня прописка как раз в своем кабинете, это не смешно будет. — для большей театральности он вздергивает указательный к потолку машины и я еле сдерживаю неприличный хрюкающий смех. — Отвечая на незаданный тобой вопрос: да, у меня есть квартира. Я не прочь туда отвезти тебя, но боюсь оставлять тебя одну. Ты с самостоятельностью плохо дружишь, Хоши-чан.       Честное слово, эти хрюкания с моей стороны скоро перерастут в истерический хохот до боли в животе. Его переход с «вы» на «ты» и обратно я тотально игнорирую: мало ли, пусть хоть табуреткой обзывает, мне от этого ни горячо, ни холодно. И, конечно, я сейчас вам наврала: меня волнует то, как он обращается ко мне, как ощущается его внимание, какая у него манера речи в диалоге со мной. Меня волнует буквально все и одновременно с этим, прямо в настоящую секунду, ничего. Пока я в его машине все еще подшофе смеюсь над едва ли не монологами о том, чего я еще не сказала, да что уж там, я и подумать не успела, а он уже говорит; пока его халат на мне, пока его внимание обращено на меня, мир может расколоться, третья мировая вновь начаться, вселенная схлопнуться, мне будет глубоко насрать.       Потому что в его обществе все казалось правильным. Таким, как оно и должно было быть все те годы, которые я прожила. В его обществе мое сознание затихало, его голос проникал вглубь, запирая всех демонов, держа их на коротком поводке.       Я и не представляла, какой властью он надо мной обладал. Не знала, что стоит ему что-то сказать — и вот его слова заседают где-то на молекулярном уровне. Одно слово, одна просьба — и я уже бегу со всех ног ее выполнять.       Я не подозревала об этом. А он, конечно, знал. Знал уже давно, знал о многом, но, вот в чем фишка-то: пока все использовали меня, оказывая минимум внимания, тем самым ослабляя всякую оборону вокруг меня, он пользовался ситуацией, привязывая меня к себе так крепко, заставляя меня отдать ему все свое чокнутое сознание, разбитую, израненную душу.       И, безусловно, я не знала. Не знала о его причастности к планам, ведь мое расследование — дело юного детектива — было заброшено по причине: «психически в минусе». Ведь я не стала раскручивать дальше, пытаться до чего-то добраться, что-то нарыть.       Будем объективны: мне бы, конечно, не дали. Сколько бы мне лет не было, наивность была мне присуща всегда, несмотря на те испытания, через которые я прошла, которые должны были выбить из меня все это детское восприятие, все то, чем окружающие могли воспользоваться — чем они, естественно и занимались — но нет. Я все не теряла в глубине души надежды на лучшее в людях, на альтруизм и доброту.       Тем временем Мори подвез нас к поликлинике, остановившись во внутреннем дворе и, в тысячный раз подтвердив свой образ у меня в сознании, галантно открыл мне дверь, протянув руку. Руку, за которую я ухватилась, только отстегнувшись. Руку, которая казалась мне самой что ни на есть твердой и уверенной.       Он дарил мне уверенность в себе, в контроле над ситуацией. Он заставлял меня быть зависимой от него в два счета, найдя бреши в защите. Ему не нужно было говорить тысячу слов, давать сотни обещаний, лишь десятки его поступков заставляли меня желать его общества, внимания. Я была готова броситься в бездну с крыши дома прямо сейчас, если бы это означало, что я буду одарена очередным его заботливым жестом.       И мне казалось это нормальным. И здесь бы любому стало страшно и он бежал бы как можно дальше.       Но я — не все. Я ведь оплот безумия в чистом виде. Я цеплялась за него, словно его рука была единственным, что удерживает меня над пропастью, на дне которой — мои демоны. Я шла за ним, уверенная в правильности своих действий.       В конце концов, никто мне не говорил, что Мори Огай — боже, я что, вспомнила его имя? — плохой дядечка, общества которого мне надо избегать.       Даже если бы сказали — я бы не послушала. Все равно он был единственным, чей голос я принимала. Единственным, кто успокаивал те закрома моей души, даже не ведая об этом. Единственным, чьи прикосновения не вызывали желания содрать с себя кожу.       Господи, да я втрескалась в него по уши.       И, да, я не собиралась с этим ничего делать. Поверьте мне, меня все устраивало, хотя только что сказанный факт я не собиралась принимать — но это не означало того, что я не догадывалась о собственных чувствах.

***

      Он вручает мне великий антипохмел — кофе, причем один из самых дрянных кофе, которые я пробовала в этой жизни. Сажает на этот распрекраснейший диван, который служил ему кроватью все дни его жизни как врача подпольной клиники, мажет какой-то вонючей мазью и, перебирая мои волосы на затылке, что слиплись от крови, светит фонариком в глаза без всякого на то предупреждения:       — Мори-сан, пощадите, ночь же на дворе, а у меня текила, виски и еще десяток разновидностей алкоголя в крови. — и я бы рада избежать этот света, что бил в глаза, да только мой «герой» держал меня излишне крепко и цепко, еще и не давая глаза закрыть.       — Может после такого вы перестанете вливать в себя спиртное? — едкие фразы слетают у него с языка, а у меня перед глазами вместо его лица — сплошные круги. — Спешу поздравить с сотрясением, Хоши-чан, на ваше счастье первое только, так что поспите часиков тринадцать и заживете себе дальше. Попробуйте не добить себе печень подобными вечерами.       Я чуть ли не начинаю стонать от разочарования. Честное слово, почему в первую гулянку и сразу нотации о том, будто я такой образ жизни веду каждый божий вечер. Не просыхая и снова в бар, на танцполе вокруг шеста виться.       — Мори-са-а-а-ан, меня вытурили на вечеринку впервые с нашей с вами последней встречи, честное… — драматичная пауза с последующим «ик», — пионерское, Мори-сан! Я даже пить не планировала, оно знаете как бывает? Ну… само, понимаете? — и, признаюсь вам, мне было страшно поднимать на него глаза. Треклятый врач уже отошел к рабочему столу, явно собираясь приняться за свои несчастные бумажки, а мне никак не смириться с тем, что впечатление обо мне сложено обратно пропорционально реальному. И как бы мне не претило ему что либо доказывать, сейчас хотелось убедиться лишь в одном: что он, моя тихая гавань в буквальном смысле, не разочарован во мне.       Иначе я сожру себя изнутри уже до конца, оставив лишь хладный труп со вспоротыми венами. Потому что его разочарования в себе я не переживу, честное слово.       А он, старик несчастный, врач-на-грани-анорексии похуже меня самой, мужчина, несущий за собой флер загадочности и страха, молчит, как партизан. Этим молчанием угнетает меня, как будто я в кабинете у директора школы сижу, буквально десятью минутами ранее запустив в окно горшок с пальмой сраной, он заставляет меня поднять на него голову, пересилить собственный страх — что это, очередной урок? Но я делаю то, что от меня ждут. Чего от меня хотят. Поднимаю голову, сталкиваясь с его взглядом, который, кажется, считывал каждую мысль, доставал до самого нутра, вспарывал все мои раны, раскрывал каждый божий секрет.       — Спите, я сообщу вашим родителям. Пожалейте свою печень, искать донора вам не входило в мои планы. Та еще задачка, знаете ли, четвертой отрицательной подобрать в принципе что либо. — и углубляется с головой в гору папок.       А я, как глупая дуреха, растягиваю губы от уха до уха, махом допивая содержимое, которое явно содержало какие-то успокоительные, падаю на подлокотник, вырубаясь.       Сниться мне блаженное ничего, а сплю я так, что любой младенец бы позавидовал.