Weep

чёрное сердце — МУККА, pyrokinesis

      Влюбленность. Что это вообще такое? Бабочки в животе? Окрыленное состояние? Чувство, которое создает такую иллюзию, что тебе весь мир нипочём и ничего не стоит горы свернуть? Новые краски в жизни? Яркость восприятия?       Все воспринимают это явление по разному. Одни, которые никогда не имели с этим дело, счастливы до безумия в прямом смысле. Те, кто имел явно неприятный опыт, либо жаждут это чувство, либо стремятся его проигнорировать, отречься, возненавидеть.       В общем и целом, при любых обстоятельствах, мир взыграет новыми красками, когда кто-то действительно начинает нравиться.       И, хоть я и не принимала тех чувств и того волнения, которые особенно проявлялись в присутствии Мори, сее явление сыграло свою роль: постепенно, день за днем, жизнь переставала быть лишь существованием, которое омрачалось моими романтизированными заболеваниями. Нет, конечно, способы справляться с любой болью не делись никуда, я все также оставалась в шаге от психиатрического диспансера — и смерти, — но это больше не было бесцельным прозябанием жизни взглядом в стену. Скорее, теперь пришел реальный анализ, а за ним и трезвая оценка ситуации, как бы иронично оно не было.       Кажется, иронии во всей этой истории столько, что в ней можно утонуть.       Не поверите, но времени, которое я тратила на полное погружение в себя, стало вдвое меньше. По крайней мере, я проводила его в прогулках по паркам — днем, конечно, хотя организм, голодающий уже по меньшей мере месяц, бастовал против нагрузок, — а мысли о бессмысленности бытия сменились на бытовые, приземленные, но реальные вещи, а не саморазрушительную философию, демагогию без конца и края.       Это все, конечно, не могло не радовать. Можно было бы описать это все как из тех же — я не могу отойти от этого примера, честное слово, не спускайте на меня собак — клишированных романов: мир взыграл новыми красками, серые высотки, облезлые обои, унылые вечера сменились яркой листвой деревьев, улыбками и… бла-бла-бла. Я не буду говорить, что что-то изменилось вокруг меня хоть как-то. Отнюдь, на самом деле пришла зима, вместе с ней первый снег и, пока чертовы дети, крича и ловя снежинки ртом, раздражали слух и сбивали с мысли, я была готова опровергнуть все клише.       Ни в каком месте ничего вдруг не окрасилось палитрой желтого, оранжевого, голубого или любого другого, который не является черным и всеми его оттенками. Нет, скорее восприятие мира менялось, восприятие себя и любого происшествия, проблемы, с которой я сталкивалась. Было… проще дышать. Проще думать, легче смотреть, без затруднений взаимодействовать с обществом. Движения, которые давались раньше с трудом, были абсолютно естественны в исполнении.       Но я не принимала этого. Называйте как хотите: прохождение через все стадии отрицания или любой иной термин из психологии, который можно было отнести к явлению влюбленности, привязанности, что угодно. Но, все же, это не первый мой случай и, хоть моя прошлая жизнь была коротка и обременена тягостями апокалипсиса, до него я умудрилась и втюриться, причем неоднократно, и пару раз разлюбить и вообще, те еще истории с разбитым сердцем.       Самоанализ был присущ мне всегда. Поэтому я сейчас постараюсь доходчиво объяснить, почему же я отрицала, исходя из опыта, выявленных закономерностей, простой логики и взаимосвязей. На нашей старой доброй родине каждый был своего рода психологом, потому что объяснять себе надо, а бывает и не только себе, а денег и нормальных специалистов по пальцам пересчитаешь. А потом и вовсе не до них было, а потери прибавлялись. Так что, до всего наступившего дурдома, пользуясь интернетом и своей думалкой, я искала, в первую очередь, проблемы в себе, когда после очередного — идентичного с предыдущими — разрыва пыталась понять, в чем, собственно, конфликт.       По сути своей, любовь строиться на той, которую мы видели у родителей — и хоть я не считаю, что все проблемы из детства, но в моем случае, быть может и оттуда, — а мои родители, мира и спокойствия им в раю, сначала пять лет моей жизни пропадали на работе, после на постоянной основе ссорились друг с другом, срывались на мне и… и продолжали игнорировать мое существование, вспоминая только в тот момент, когда обвинить в собственных проблемах надо было меня, хотя они осознавали, что сами облажались, от чего еще больше бесились и все сводилось снова ко мне. Будучи вечно виноватой, я до сих пор живу с этим отягощающим чувством вины, которое не покидает меня ни на секунду, обделенной заботой, любовью и вниманием — нормальным, адекватным, а не тем, которое сулило лишь проблемы — я привязывалась как самая что ни на есть натуральная псина дворовая к каждому, кто был вежлив, в достаточной степени учтив и проявлял даже мизерные знаки внимания и заботы.       И, когда я получала то, что мне нужно было — то самое пресловутое ощущения себя нужной, не лишней, любимой — всего становилось резко много и я сжигала все мосты.       Так что, надеюсь, я доходчиво объяснила те причины, по которым я задвигала эту мысль о собственной влюбленности в отъявленного джентльмена Мори Огая — который еще был врачом, а у меня на них всегда был пунктик — ведь отличить простое желание получить внимание от искренних чувств любви, которую я в принципе, скорее всего, никогда не испытывала, было невозможно. Обманываться не входило в мои планы, поэтому я лишь мысленно поблагодарила треклятого врача, который переехал ко мне в голову, за то, что вытащил из ямы, в которую я сама себя закопала.       Все же, Мори Огай стал моим спасением в буквальном смысле, и я допускала некоторую привязанность к нему, но эти взаимоотношения «спасатель — спасаемый» были полнейшим дерьмом, граблями, на которые я уже наступала и снова совершать этого я не собиралась.       Моя версия через год, через два в этот момент крыла себя же матом, крича, что хирург из подпольной клиники был кем угодно, но только не спасителем.

***

      Если вам интересно, как прошло мое пробуждение в тот самый вечер, когда мир перевернулся с ног на голову, а я попала в точку невозврата, то я с радостью вам поведаю о заботливости хирурга, который, тем самым, с каждой секундой все больше приручал меня к себе.       Спала я беспробудным, без кошмарным сном на том самом диванчике, укрытая не ранее лежавшим на моих плечах халатом, а откуда-то взявшимся пледом, а рядом со мной лежала, для надежности прижатая стаканом с водой, явно вырванная из записной книжки бумажка с крайне банальным текстом, до которого моя нерадивая головушка могла бы дойти, в принципе, сама.

Дорогая Хоши-чан, доброго тебе утра/дня/вечера/ночи, нужное подчеркнуть. Если меня нет в кабинете, что печально, я бы хотел посмотреть на твое пробуждение и провести осмотр, то я либо на обходе, либо оперирую. В любом случае, я настойчиво рекомендую тебе оставаться там, где ты сейчас находишься, за пределы кабинета не выходить, моя клиника не самое прекрасное место для знакомств, Хоши-чан, надеюсь, ты понимаешь. Общество это не такое же, как твои школьные друзья и я бы не хотел подвергать тебя возможным рискам. В мой кабинет никто не заявиться, так что ты предоставлена сама себе.       Водой и таблеткой, что рядом, думаю, сама сообразишь, как распорядиться. Как и обещал, твои родители извещены, о веселых похождениях я не стал им рассказывать: сама решишь, что куда, ты умная девочка, уверен, справишься. М.

      И был таков.       Почерк Мори отрывистый и чертовски похож на отцовский — моего настоящего, а не Синдзи Канэко — писал в одну линию, так что я с листком этим просидела вдвое больше, стараясь понять, это он меня умной назвал или тупой?       Прокляв всеми проклятиями, покрыв матами трех языков, я, порассуждав и придя к выводу, что Мори невыгодно меня убивать, закинула таблетку, запила и, навернув пару кругов по кабинету, стащила у него с полки книгу по философии — честно говоря, интеллектуальные беседы я могла вести только о русской классической литературе, так что это был большой удар по моему самолюбию, когда я попала впросак с творчеством и течениями Японии — конфуцианство, которое предоставило Японии иерархическую модель социального и политического устройства, в которой человек, занимающий высшее положение, должен заботиться о человеке на низшем уровне, а человек, занимающий более низкое положение, должен быть лояльным к высшему. Признаться, меня пробирало на истерический хохот, когда я осознала, что книгу эту хирург зачитал чуть ли не до дыр. О да, позаботимся о братьях наших меньших. О блюющих, вставших на кривую дорожку подростках, которые не ведают, что творят, прыгают по вселенным, увлекаются голодовками и аутоагрессией, являются детьми родителей, что темнят там по-крупному.       Нет, эта книга меня точно доведет. Что удивительно, как она попала к такому, как Мори Огай? Как по мне, труды Ямаги Соко — японского философа, который применил конфуцианскую идею «высшего человека» к классу самураев Японии — ему явно не соответствуют.       Акцентирую еще раз. Самураев. Мори Огай.       Да это полная противоположность! Антитеза в полном ее проявлении!       Нет, Ямага Соко также являлся и военным стратегом, что уже было ближе к тому, как я представляла образ хирурга, на территории которого я сейчас находилась. Но, все же, я никак не могла представить себе этого хитрого врача как самурая.       Кстати о самураях. Один только что вошел. В серой юкате, шарфом с… котами? и серебристыми волосами, высокий мужчина окинул меня суровым — и не менее удивленным — взглядом, мазнул по книге в моих руках и вопросительно, но в абсолютной тишине снова вперил серые глаза прямо в меня.       И кто говорил, что в кабинет не заявятся?       — Где Мори-сенсей я не имею ни малейшего понятия, но точно в больнице. — свою нервозность я скрываю кашлем, потирая вновь занывшую скулу. Сама упускаю то, как я только что его назвала, но мы оба пропускаем мимо ушей этот момент.       — А вы кто? — грубо, очень грубо, мистер-я-самый-угрюмый-поэтому-к-тридцати-у-меня-морщины-как-у-старика.       — Хоши Канэко, мне почти что двадцать, характер моих взаимоотношений с Мори-сенсеем определить не могу, но ничего противозаконного или, боже упаси, интимного. — на одном духу выдаю и вновь утыкаюсь в писание «Фундаментальных положений учения мудрости» и, честно говоря, эта философия моему новому знакомому подойдет в разы больше, чем хирургу. — Насколько я понимаю, он скоро появиться, так что можете подождать его здесь. Хотя никаких прав у меня нет, так что дело исключительно ваше.       — Вы его пациент, Канэко-сан? — шурх-шурх-шурх юкаты, господи, как давно я не видела никого в традиционной одежде, аж откинуло обратно на пару — сотен — веков.       — Можно и так сказать. Мори-сенсей ударился в благотворительность, помогает подрастающему поколению с типичными проблемами.       Тот лишь окинул меня каким-то встревоженно-предупреждающим взглядом, буркнув что-то вроде «не водите с ним никаких дел» и замолчал, внеся свою угрюмую атмосферу в и без того мрачный кабинет. На что я пожала плечами и продолжила пытаться сфокусировать свое внимание на книжке, да только оно все никак не хотело концентрироваться, все время то обращая внимание на самурая, то задаваясь вопросами из разряда: «Где Мори, когда он так нужен?», «Действительно, зачем я ему?», «Почему незнакомец уже предупреждает меня валить подальше от больницы и ее главного врача в частности?». Мысли, казалось, распирали меня изнутри до такой степени, что еще пару секунд и я взорвусь изнутри.       Ждать пришлось недолго: Мори, как ураган, влетел в кабинет, не обратив ровным счетом никакого внимания ни на меня, ни на сидящего с одной стороны его стола самурая, чиркая что-то на планшетке. Шаг размашистый, уверенный, но я уловила, что мыслительный процесс врача был далеко за пределами здания.       И внимание свое он обратил сначала на приверженца японских традиций, расплываясь в какой-то крайней степени идиотской улыбке, распахивая руки, будто сейчас его затискает, как огромного мишку, которого только выиграл в парке аттракционов. Самурай этого, правда, не оценил, продолжая свой закос на каменное изваяние, от чего сенсей продолжил свою театральщину, на этот раз издав предельно грустный, обиженный и полный тоски вздох, понурив плечи и, бросив взгляд на него еще раз, удрученно плюхнулся за стол:       — Фукудзава-доно, что же привело вас в мою обитель? — он изображает предельный интерес, по крайней мере, так кажется мне, потому что, смею предположить, ответ он знает наперед. Для чего весь этот цирк я и представить не могу, сама ведь делаю вид, что углублена в чтение книги и нет, вовсе не я кидаю взгляд постоянно в их сторону. Фукудзава значит.       — Работа, Мори-сенсей, вы и сами знаете, не притворяйтесь идиотом, вам не идет. — каждое слово словно его катаной вырублено, честное пионерское.       Кажется, я просекла план Мори. Он отчего-то решил посвятить меня в тайну личности Фукудзавы и причину нахождения его в этом месте. Только вот зачем? Он хочет сделать так, что я теперь знаю секретную информацию, пригрозить мне смертью, шантажировать этим? Что ему от меня надо?       — Ну за что же так грубо вы со мной обходитесь, Фукудзава-доно! — в Мори явно умер актер. Загубил он свой талант медициной. — К тому же, опасность мне не грозит, разве что… — так, драматичная пауза, напряженная фигура самурая и…? — Хоши-чан, ты же не собираешься случайно достать складной ножик и прирезать меня? Пожалуйста, скажи, что нет. — и Оскар за самую невообразимо тупую роль уходит Мори Огаю! Браво!       — Бросьте, вы точно знаете, что единственное, чем вас прирезать тут можно, это листком от книг и отчетов или скальпелем. — с фырком отвечаю, поведя плечом и не поднимаю глаз от страниц, скрыв явное, простите мне мой язык, правда, прихеревшее выражение лица.       Мори устроил какое-то представление перед Фукудзавой, подставив меня. Раскрыв информацию о причине нахождения самурая здесь.       Я перестала улавливать суть происходящего за этим дешевым спектаклем погибшего в хирурге актера.       Я не то чтобы обращаю внимание на то, как они оба уставились на меня после фразы про скальпели. Выдержав паузу — ну раз у нас дешевая постановка хренового театра, то почему бы и нет? — я поднимаю голову, округляя глаза и делая абсолютно невинный вид.       — Я что-то не так сказала? — и сейчас испуганно сжаться, во-от так, да, подобрать ноги к груди, замирая без дыхания. У Мори в глазах искриться веселье, конечно, нашел себе компаньона по неуклюжим сценкам.       — Что вы, Хоши-чан, все в порядке, — он добродушно улыбается, махнув рукой и, поднимаясь из-за стола, медленно направляется ко мне. Честное слово, в этот момент у меня правда остановилось на долю секунды сердце, чтобы потом зайтись в бешеном ритме. На наш цирк уже двух актеров — я буквально слышу, как Фукудзава тяжело выдыхает, потому что один Мори-актер это еще можно вынести, а два участника этого погорелого театра земля уже не выдержит — он закатывает глаза, с осуждением глядя на меня. О нет, кажется, во мне разочаровался самурай-протектор хирурга подпольной больницы.        Вопросов стало только больше. Помимо того основного, который оставался актуальным у меня еще со вчерашнего дня: для чего я нужна Мори? — были и другие.       Зачем Мори позволил мне присутствовать при его диалоге с Фукудзавой? Почему позволил узнать о его работе? Зачем Мори вообще нужна защита, он всего лишь хирург, хоть и подпольной больницы, но ничего больше? Это был всего лишь ничего незначащий ход про мою угрозу ему? Шутка? Подозрение? Предупреждение?       Право слово, мои глаза все больше сужались с каждым шагом Мори ко мне. Кажется, каждый слышал, как у меня в голове скрипят давно заржавевшие шестерёнки, побуждая меня думать.       Но он вовсе не был агрессивно настроен. Окинув быстрым взглядом пустой стакан воды, отсутствие таблетки и книгу в моих руках, он мимолетно кивнул своим мыслям и, очень аккуратно разжав мне пальцы, крайне доверчиво глядя в глаза — знал же, что всем этим заставил меня чертовски сильно нервничать и опасаться — отложил томик в сторону, поднимая мне голову.       Распрямившись, он уже привычно быстро выполняет свою работу, снова заставляя меня шарахаться от его проклятого фонарика, снова мажет скулу, снова ощупывает голову и, признаюсь честно, есть в этом свое эстетическое наслаждение — ощущать умелые, знающие свое дело руки на себе, понимать, что тут не пропадешь. Надёжно, безопасно, спокойно.       — Ну вот, Хоши-чан, домой придёте, душ примете и все произошедшее будет лишь страшным сном. — Мори, кажется, играет роль детского доктора из платной поликлиники, где им за милое отношение к нерадивым испуганным детям доплачивали бешеные деньги.       — Боюсь, Мори-сенсей, такое не забывается. — я качаю головой, но все же встаю с насиженного дивана, едва ли успевая схватиться за обивку — полет носом в пол не входил в планы — чернота, расползающаяся перед глазами, резко ослабшие ноги и я, готовая грохнуться в обморок прямо здесь и сейчас явно заставляют врача подсуетиться, за плечи отталкивая обратно на диван. Спасибо, я, в принципе, и сама справлялась.       — Когда вы ели в последний раз, Хоши-чан? — вопрос, казалось бы, дежурный. Но в моем случае тревожность подскакивает на уровень Сатурна, заставляя абсолютно испуганным расфокусированным взглядом уставиться в расплывчатое лицо Мори. Он даже и не подозревает, уж точно, что ела я последний раз в полной мере с месяц назад. А может и больше. Так или иначе, мое молчание будет играть против меня.       — Вчера утром, если я не ошибаюсь. — спасибо, голос, что подвел меня в этот ответственный момент. — Да ладно вам, Мори-сенсей, медленнее встану, домой приеду и сразу к холодильнику. Спасибо за ваше гостеприимство и заботу, простите что отняла время. — и улизнуть мимо его рук как раз к выходу. Вещей у меня с собой не было, кроме собственной тушки, поэтому мой побег был прекрасен. Без недочетов.       Мори мне вдогонку точно что-то крикнул, но из-за привычного гула в ушах я не расслышала. На выходе меня перехватили под локоток и подвели к такой же машине, на которой ездил и хирург со словами: «Мори-сан приказал». Ну раз приказал, как мы можем идти против его слова.       Дома мое отсутствие никак не прокомментировали, подчеркнуто-любезно мы обменялись ничего незначащими репликами и разошлись кто куда. А я, прихватив одежду и ножик, скрылась в ванной, держась на грани падения в собственные разрушительные мысли.

***

      Вот так мы с ним в последний раз и разошлись. Я позорно бежала, страшась открытия своих тайн. Если бы он узнал, я бы чем угодно вскрылась, потому что этот пронизывающий страх…       Но он дал мне пространство. Несмотря на то, что в моем мобильном, который мне передал какой-то явно брат по разуму — назвался Дазаем Осаму, к слову, о нем чуть позже — значился номер «Мори Огай», которому я в будущем собиралась дать более оригинальное название, не было никаких поползновений в мою сторону. Либо он не понял, либо все узнал и я, смирившись с положением, пустила все на самотек.       Кстати, в этом высоком подростке, что шатался рядом с врачом, я нашла родственную душу, недодруга по разуму. Он был чрезмерно умен, хитер и настолько саркастичен и насмешлив, что я порой хотела его саморучно придушить. Да останавливало то, что единственного понимающего меня человека я потеряю.       Забавно, да, что настолько умный — и с абсолютно отсутствующими манерами — шатался рядом с таким сбродом, как я. Не стоило большого труда догадаться, что Мори приставил ко мне своеобразного шпиона, но, кажется, он и не рассчитывал на то, что мы так побратаемся.       Опять же, возвращаясь к Осаму. Мы реально тусили вместе. Канэко хоть и не одобряли, против него не шли и я подозревала, что за этим скрывается нечто большее, но, так уж и быть, эту очередную тайну я пока что оставлю без моего вмешательства.       Мы зачитывали под огромным дубом в саду по абзацам книгу о сотне видов самоубийства. Дазай рассказывал о каждом из них, который успел попробовать, я смеялась, потому что смерть его явно возненавидела, ведь настолько быть живучим не каждому дано. Он шутливо бил в плечо, а после все также напоказ тряс рукой, матеря мое костлявое плечо.       Я рассказывала ему о многом: о ПТСР, которое мне выявили, о последствиях, которые отразились на мне, о том, как я пришла к селфхарму всех видов и о том, как смерть мне мила. Осаму в ответ избивал меня книжкой, тащил в кафе и ставил суп, самый банальный, говоря, что пока я его не съем, отсюда мы не выйдем.       Порой мне казалось, что я обзавелась братом, о котором никого не просила. Нас объединяло желание умереть, но при этом причины были абсолютно противоположны. Хотя это никоим образом не мешало нам ловить определенную волну в общении, где пятнадцатилетний подросток с гениальными мозгами проводил дискуссии с моим старческим почти что двадцатилетним. Не сказать, что разница между нами была видна. Он называл меня тупицей, когда я делала неверный вывод из его любимой игры: угадай кто о чем думает, чем сегодня занимался и куда направляется. Дедукция в чистом ее проявлении. Тренировало мозг на ура, кстати, как и наблюдательность. Я в ответ орала на него, костеря идиотиной, когда он в очередной раз не справлялся с банальщиной — такова судьба гениев, видимо. Мы были дуэтом, что дополнял друг друга. Пока Дазай был в смятении, я знала четкий ответ и вправляла ему мозг обратно, распутывая безумный клубок спутанных эмоций. Когда в очередном бессмысленном рассуждении я не могла остановиться, он заряжал мне подзатыльник, заставляя говорить вслух и опровергая непробиваемой логикой все сомнений.       Наше дуо могло убить любого психиатра, психотерапевта, да что уж там, немногие профессионалы своего дела, которые имели дело с подобными личностями, как я или Дазай Осаму, не вывезли бы наш случай. Я вообще порой удивлялась, как компанию из двух неудавшихся суицидников земля носит.       Подведя итог, у меня появился настоящий друг. По крайней мере, со своей стороны я считала его таковым. Принимала со всеми изъянами, понимая, что я не имею ни малейшего права осуждать этого парня, которому досталось это тяжелейшее бремя гениальности. И было плевать, если вся наша связь — фальшь, лишь приказ со стороны Мори.       Я не спрашивала ни разу о том, имеет ли сенсей какое-то причастие к этой дружбе. «Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответа» — мудрейшая фраза. Нет, ответ я хотела знать, готова принять, но отчего-то никак не спрашивала. В принципе о Мори я не заикалась. От чего? Да как-то… Не хотелось, знаете? Я же отрицала чувства, отгораживалась от них и если Дазай был лишь средством, инструментом для вывоза меня из этого дерьма — что ж, да будет так. Если нет — я буду молиться за его душу в храме, даже будучи атеистом, потому что человека более понимающего я не находила. С ним было приятно молчать, дурачиться, вести серьезные дискуссии, уходить в демагогию, обсуждать теории астрофизики, математики, обсуждать военную стратегию — ей я увлекалась весьма поверхностно, от чего села впросак и чисто из упрямства поглощала нудные тракты, дабы засыпать аргументами Осаму и столкнуться с его контратакой, которая, как всегда в этих спорах была финальной. Долго думать о том, кто его выдрессировал не приходилось, но азарта я не теряла.       И все же, чувствуя, что я явно что-то или кого-то предаю, я решилась:       — Дазай-кун, ответь предельно честно и откровенно. — я повернула к нему голову, а голос был ниже загробного.       — Хоши-чан, когда ты начинаешь говорить так, мне начинает казаться, что я попал в детство, где меня отчитывали за украденную конфету. — отшутиться не получиться, милый Осаму, я буду с тобой предельно прямолинейна, ведь ты мне до безумия дорог. Мальчишка.       — Я не желаю думать о том, что все это нереально, потому что я воспринимаю нашу дружбу как нечто невозможно особенное и лучшее в моей жизни, но, скажи мне, Дазай-кун, это Мори надоумил тебя сблизиться со мной?       Ад замерз от этой тишины. Кажется, что природа даже затихла.       — А я все думал, когда ты спросишь. Давно же, очень давно к тебе в голову это пришло. — он констатирует факт, а я выразительно фыркаю, доставая пюрешку из сумки — последствия трудов парня в попытке привести меня хотя бы к стабильным тридцати пяти килло. Я знала, что Осаму известны мои мысли. Очевидно, что мои хоть и ржавые, но вполне работоспособные мозги всегда проницательно видели возможные мотивы. Иначе он бы не выносил мое общество так долго. Трудно быть гением, конечно. — Нет. Мори-сан только дал мне задание отнести тебе телефон обратно. Остальное сделала ты сама. Обаятельность без границ, харизма даже через призму анорексии и особой… шрамированности. Хоши-чан, в тебе столько секретов, которые я не могу разгадать, что ты стала той загадкой, над которой я все бьюсь, а не выходит никак.       Меня пробивает на хохот. Отправляя очередную ложку в рот, искренне наслаждаясь вкусом, я позволяю на секунду своей беззаботности овладеть мною, озаряясь редкой искренней улыбкой, которая появляется на лице в присутствии Осаму. Он и не разгадает, потому что достать мои воспоминания о прошлой жизни парень никоим образом не сможет, так что… либо он утратит ко мне интерес, либо будет рядом всегда, покуда я не открою ему тайну своей личности.       — Удачи в разгадке, помогать не буду, больно много чести для такого непризнанного гения, как ты. — и на душе легко-легко. Дазай не из тех, кто признает привязанности, а я позволяю ему называть нашу дружбу лишь разгадыванием меня. Пусть оправдывает, как хочет.

***

      Чувства к Мори, дружба с Дазаем — факторы, которые вытаскивали меня из одиночества, тлена и проблем. Не сказать, что я перестала уходить в аутоагрессию, но эмоции, которые я раньше прятала под слоем флегматичной невозмутимости, после выражая их резьбой по коже, стали выходить — скажем спасибо Осаму, который обожал меня выводить на глубоко упрятанные эмоции — и я больше не напоминала полутруп, которому что воля, что неволя, все равно. Но я медленно, сначала детской едой, а потом постепенно и к более трудноперевариваемой пище переходила, набирала вес.       Плечи не потеряли остроту, как и коленки, но отчего-то стали все равно более красивыми — со слов Дазая, который в очередной раз проверял это дело шутливыми ударами в назидание за саморазрушение. Да и вообще, ладно, проще сказать, что я больше не напоминала скелет-коротышку, а другу моему больше не было стыдно выводить меня в свет.       Одну «вредную привычку» я сменила другой. На свое двадцатилетие знающий мои вкусы подноготную, Осаму дарит мне древнюю, как мир, бутылку виски и некрепкие горькие сигареты. Вот что значит друг. Знал ведь, что с саморазрушением я не расстанусь до конца собственных дней, сочтены они или нет.       Кстати о моем дне рождения. Угадайте, что подарили Канэко? О да, они подарили мне чертову тачку! Бога ради, на совершеннолетие и машина.       Кабриолет, за который я готова отдать жизнь. Шевролет, хоть и не Импала, но такой красивый, что я чуть не зарыдала у нее на кузове — и, да, это моя тачка. Моя прекрасная, замечательная, красивейшая в жизни машина, первая и последняя, которую я никогда не променяю ни на что иное.       Кхм. Пардон. Минута восхваления моей детки закончилась.       Не поверите, когда Дазай спас меня из общества родителей, предложив прокатиться с ветерком до города — права Хоши Канэко получила в ее восемнадцать, времени она не теряла — я отказать ему не сумела.       Попросил остановиться меня он недалеко от залива, у самого порта. И, честно, я еле сдерживала себя от шуток про Портовую Мафию и участие Осаму в ней. Он резво выпрыгнул из машины и быстро вытащил из нее меня, потащив к набережной. Останавливать его — на редкость воодушевленного — было бы преступлением, поэтому я послушно перебирала быстро ногами.       Он вывел меня к пирсу, с которого открывался прекраснейший вид на залив. В Йокогаме закаты это преимущественно красный и его оттенки, так, словно здесь прошла резня. И, честно говоря, я восхищалась местной природой.       Так что старания Осаму были оценены сполна, когда я прилипла к перилам, счастливо, с распахнутым ртом глядя на садящееся солнце. Он, в свою очередь, встал сбоку, в руку вложив холодный металл — гравированную зажигалку с когда-то сорвавшейся с моего языка «Always and Forever» и… не поверите, но керамбит. И я радовалась этому, как самый счастливый маленький ребенок, бросившись ему на шею.       Такого дня рождения я явно не заслуживала.

***

      Этот на редкость счастливый день, отвезя Дазая в какое-то захолустное место, которое он назвал своим домом, я колесила по городу, имея все права на это. Сама пела что-то из русского, что помнила, в достаточной степени депрессивное, чтобы разрыдаться на месте.       Слишком жизненное.       Я задумалась о том, как сейчас живут мои товарищи. Они же меня похоронили, куда без этого, думают, что я в раю небось отдыхаю, отрываясь под любимый рок с высококачественным вискарем.       Ан-нет, я в другой вселенной стараюсь не сдохнуть от… желания сдохнуть. Просто поразительно: потратить такое количество сил на выживание, чтобы мечтать о смерти.       Хотя сейчас, благодаря двум людям, которые вдохнули в меня жизнь, конец уже не казался таким безвыходным. И на машине своей, пока ветер бил прямо в лицо, пока спидометр показывал уже больше ста двадцати — я чувствовала себя как никогда живой. Держа руль одной рукой, второй прикуривая подаренные сигареты такой же подаренной зажигалкой, я думала, что не то чтобы я и лишний и неправильный осколок общества. На таких убогих и «других» найдутся точно такие же, составят тебе компанию и разделят с пониманием одиночество.       От этих пространных мыслей меня отвлекает звонок — тоже подарок, от Мори, хоть тому уже и два месяца, и я отвечаю не глядя.       — Хоши-чан, прости уж, что так поздно тревожу тебя, у меня была тридцатичасовая операция. — несомненно, он. Я даже думала, что не позвонит, хотя абсолютно уверена, что Осаму протрещал ему все уши о том, как выбирал мне подарки и как вообще верно их преподнести. Хоть и не докладывал о моих закидонах, диагнозах и проблемах, не значит, что я не фигурировала в его разговорах с сенсеем.       — Что вы, Мори-сан, я все понимаю, работа на первом месте. — я кричу, все же притормаживая, иначе я даже его голоса не слышу. Такой уставший, такой долгожданный и родной. Я думала, что чувства остывали — контакта не было, мысли мои он занимал все реже, — но вот тебе и на: позвонил и я сразу потеряла голову.       — Конечно ты понимаешь, ты же у меня умная девочка. — в ответ ему доносится мое фырчание, пока я сворачиваю с магистрали в центр города, а там, к большому сожалению, не погоняешь. Лучший вариант для такого волнительного разговора. — Я хотел бы лично тебя увидеть и поздравить с совершеннолетием, но… ты за рулем, что ли?       — Дедукция ваша заслуживает всех похвал, Мори-сенсей. Верно, обложилась чужими подарками, так уж и быть, могу и за вами заехать. Я как раз недалеко. — это совпадение, чистой воды совпадение, что он позвонил в тот момент, когда я почти что проезжала мимо его клиники. Черт. Я не верю в совпадения.       — Было бы замечательно и очень любезно с твоей стороны, Хоши-чан. — устал ведь. Слышно, слишком хорошо слышно и, как мне казалось, вовсе не было очередной его игрой.       — Пять минут, выходите, я ждать на холоде не собираюсь.       И отключилась, не дожидаясь ответа. Зима, а я с открытой крышей. Он мне точно голову снесет.

***

      Спойлер, он был в шаге от того, чтобы ее мне снести. Уставший Мори — отдельная картина маслом, где он, хоть и не теряет своей манеры говорить, уже не играет, а в меру искренен.       Так что сейчас, прямо сейчас он заставляет меня закрывать крышу, слезть на пассажирское и врубить печку. И шарф свой кидает мне на шею, чуть ли не душа им со злости, и костерит меня на чем свет стоит.       — Хоши-чан, ну двадцать лет, а ведешь себя, как будто вдвое меньше! Ну как можно быть такой беспечной! Сама же говорила, что холодно, так зачем?! — причитания Мори — это отдельная тема. Нет, поверьте, большего подарка, чем частичка такого врача я и желать не могла.       — Ну Мори-са-а-ан… — я в притворном раскаянии жалобно смотрю на него, но он лишь закатывает глаза, уверенно ведя мою машину. Словно она ему принадлежала и он знал каждую тонкость. Вот… зараза. Едет он не к моему дому, на что я лишь с любопытством склоняю голову к плечу. Сенсей одаривает многозначительной легкой улыбкой, безмолвно прося довериться.       Ну а куда я со своими чувствами денусь, собственно говоря?       Под тихий кантри, который транслировали по какой-то радиостанции, мы доехали до относительно новой высотки, где, как сообщил Мори, он снимал квартиру — на тот редкий случай, когда диван будет в немилости. Как так вышло, что в двадцать я приехала в квартиру к человеку, который старше меня по меньшей мере на девять, а то и десять лет и которого я, честно говоря, и не знала толком.       Двадцать. Самое время проходить тесты на какое ты древнее животное из палеозоя или мезозоя. А Мори вообще из протерозойской.       Он все продолжает быть джентльменом, сколько бы месяцев не прошло: открывает и дверь машины, и в подъезд, и в лифт пропускает первой, и дверь в квартиру держит. Мелочи, которые ныне никем не ценятся, оттого и привлекают так сильно.       Аскетичная обстановка дает понять, что до уютного и обжитого места тут еще очень далеко. Явно видно, что Мори редко здесь появляется, хотя чистота тут поддерживается идеальная. Аж страшно дышать, вдруг не так дыхнешь и все, каюк тебе от хозяина хатки.       — Кофе? Чай? Поделишься, как провела этот особенный день? — он стягивает пальто и, скорее все же автоматически, чем намеренно закатывает рукава своей фиолетовой рубашки, ослабляя узел галстука. Честное слово, я все же подзависла, пока он расставлял тут и там чашки, блюдца, заваривал кипяток и прочие бытовые вещи выполнял. — Хоши-чан? — и так натурально интересуется, словно не догадывается, что это на него я слюнки пускаю.       — Я, кхм… машину подарили родители, Дазай показал закат и, кажется, прознал способ угодить мне раритетной бутылкой Джонни Уолкера и задобрить холодным оружием. — с тихим хмыком произношу, все же соизволив снять с себя пальто и шарф, который всю дорогу втихаря нюхала. Сажусь за стол, сцепляя перед собой в замок пальцы, — Кофе, если не трудно, не хочу опять при вас уснуть.       — Ну вот, лишаете меня таких видов. — с притворной грустью он быстро разводит напиток и подает мне, — прошу прощения, но ни кофемашины, ни кофейника, ни турки у меня здесь нет, так что довольствуемся тем, что есть.       — Этого вполне достаточно, спасибо. — киваю, с действительной благодарностью принимая. Чем более дрянной, тем лучше. — Так с какой целью вы решили показать мне свое жилище, Мори-сенсей?       — Во-первых, я хотел поздравить вас с днем рождения, Хоши-чан. Во-вторых, у меня для вас… Не то чтобы подарок, но возможно то, что может заинтересовать вас. — он достает папку, такую, какие я в участках видела, когда попадала во время своих неудачных попыток. Да, заинтриговал.       — Во-первых, благодарю вас, Мори-сан, что помните об этом знаменательном дне, во-вторых, не нагнетайте и не тяните. — я нетерпелива, руки горят в желании закопаться в документы, догадываясь, что там сейчас находится.       — А как же, даже не обнимете? Ох, Хоши-чан, вы так бессердечны и холодны ко мне. — хватаясь притворно за рубашку в месте, где находилось сердце, его кофе видимо бодрит, от чего снова поддался в актеры. Закатываю глаза, смотря на него абсолютно дико.       — Если хотели обнять меня, могли бы прямо сказать. Я не Дазай-кун, у меня не так все легко получается считывать. — фыркаю, поднимаясь с места. Мори тут же подрывается на ноги, распахивая руки. Боже, какая клоунада. Для чего ему это?       Хотя отрицать тот факт, что обнять его мне хотелось уже не первый месяц, было бы просто напросто глупо. Естественно, я хотела этого. Если простое ощущение его рук доводило до экстаза мою натуру, то что будет от объятий? Я откинусь в конец прямо у него на руках?       Шаг и я обхватываю его талию, прижимаясь щекой к груди. Он в ответ кладет одну руку на тыльную сторону шеи, другую меж лопаток и притягивает теснее к себе, устраивая подбородок на макушке. В кой-то веки мой низкий рост играет за меня, потому что, казалось бы, нет ничего более правильного, как стоять на этой кухне, в этой квартире, в его руках. Знает, черт поганый, что я размякну окончательно от этих простых действий, знает, что я неравнодушна к нему, как бы не прятала эту привязанность и дикую смесь чувств в глубине души. Все знает и нагло этим пользуется, чтобы лишь больше расположить меня к себе.       Поганец. Засранец. Мерзавец. Великолепный, даже в усталом виде после тяжелого рабочего дня мерзавец.       Это подарок или наказание?       Но я разрываю это объятие, хотя лицо искажено жутким недовольством, от чего Мори пробирает на громкий, настоящий, заливистый смех. — Бумаги ваши, Канэко-сан, ваше право распорядиться ими как считаете нужным.       А бумаги эти… Обо мне. О синдикате, который занимался работорговлей. О том самом треклятом контейнере, в котором мы просидели по меньшей мере месяц, о том, что стало с остальными жертвами, кроме меня, о наших насильниках, заказчиках. Я в руках держала буквально убийственный компромат, которым можно было накрыть целую сеть и не одну.       И все это предоставил мне хирург из подпольной больницы на день рождения в обмен на объятия? Что?       — Я… я… Мори-сан, у меня нет слов, чтобы выразить свою благодарность… — глаза на мокром месте, так, что, кажется, будто одна из слезинок все же сорвалась с ресниц и тот не дал ей скатиться по щеке, подтирая большим пальцем, мягко и невесомо проводя по когда-то фиолетовой скуле.       — Не стоит благодарности, Хоши-чан, как я и сказал, это мой подарок тебе. Своеобразный, но ты действительно вольна делать с этой информацией все, что твоей душе угодно. — ободрительно улыбнувшись мне, он отходит, давая немного пространства для того, чтобы справиться с эмоциями. Делает так, будто мою секундную слабость не заметил. Считывает меня, как книгу, ей богу. — Можешь изучить их здесь или поехать домой, выбор за тобой.       И он уходит в какую-то другую комнату, а потом я слышу лишь звуки льющейся воды. Он оставляет меня здесь абсолютно спокойно, позволяя чуть ли не хозяйничать. Какой же акт доверия кричащий, я не могу.       Отстраняясь от мыслей о Мори и его мотивах, я переключаюсь на документы. Да так ухожу в чтение, что не слышу, как он меня несколько раз зовет, а телефон мой надрывается уже от звонков.       Кивнув ему, я отвечаю на звонок, слыша лишь охрипший и надрывающийся от слез голос соседки:       — Хоши-чан, п…понимаешь, твои родители… их… — паузы, сопровождаемые всхлипами, которые подрывают всю мою уверенность и заставляют тревожность подскочить до небес.       — Ну же, Кудзияма-сан, не томите!       — Их сначала били, в доме вашем, а потом… потом куда-то увезли, связали и увезли на большом фургоне. — и тут женщина совсем зашлась в рыданиях и было слышно, как ее муж успокаивает.       А у меня в голове только один шум. Я абсолютно полностью не реагирую ни на какие действия Мори, который как только не пытается заставить меня обратить на него внимание. Лишь перевожу ошарашенный взгляд широко распахнутых серых глаз на него, сама не понимая собственных чувств и произношу словно сорванным голосом на грани с шепотом:       — Их похитили.