Weep

Back To Life — Mother Mother

      Мои родители из прошлой жизни были чуть ли не единственными, кто знал того беззаботного, маленького и счастливого ребенка, которому не нужны были деньги, друзья или чья-то любовь, чтобы радоваться жизни. Меня интересовало буквально все: ивы у нашего участка, заброшенные дома, которые я исследовала в очень юном возрасте — пять лет, если быть точной — несмотря на опасность. Однажды я чуть не убилась, когда хлипкая гнилая лестница из дерева провалилась подо мной, а этаж был четвертый у того неудачного подобия замка.       Мои родители также знали и о том, каким я взрослым не по годам ребенком стала, когда мне было семь. Они много ссорились, отец часто ездил к бывшей жене, срывался на старших моих братьях не от общего брака и, в общем-то, тут не до меня и моего воспитания, а что уж говорить о простом внимании.       Мои родители знали о моей первой, она же, казалось, была и последней любовью — она была всеобъемлемой, не требующей ответа, безвозмездной и абсолютно чистой. Они также и сами сумели ощутить мои искренние, хоть и спутанные, чувства к ним. Несмотря на их крупные, простите, проебы в моем детстве, они оставались единственной константой в моей жизни. Были рядом со мной, когда у меня были проблемы с поступлением в нужный класс, на моих концертах в музыкальной школе и я любила их. Я была готова умереть за них и положить весь свет к их ногам, если они пожелали бы этого.       Так что своей реакции на похищение Канэко я не понимала. Они были целыми никем для меня. Что уж там, я нутром чуяла, что они позволяли мне жить рядом с ними, есть за их счет и дальше играть примерную дочь их семьи только по той причине, что им что-то нужно было. Они что-то знали, но этого не знала я. Словно я была шахматной фигуркой вроде королевы, коварным, неожиданным козырем в игре, будто обо мне никто и не подозревал.       Так откуда взялось это смятение, спутавшееся с подскочившей до максимума тревогой, да так, что я из реальности выпала? Почему на непритворно обеспокоенное лицо Мори я никак не отреагировала? Почему колени подкосились, роняя мою тушку прямо в руки врача, который вместе со мной опустился на пол?       Что такого произошло, что эта новость затронула определенные «струны» моей души? Я всегда была хладнокровна к проблемам окружающих, да что уж там, все эти тёти, дальние родственники, которых я видела раз в пять лет меня абсолютно не волновали. Они были чужими, а важными — это пять подруг, мама, отец, средний брат.       Может все дело в том, как все навалилось на меня? Но ведь в последнее время абсолютно ничего плохого не было, только счастливые моменты, полные покоя и умиротворения.       И все же я, среди этого кошмарного хаотичного движения выхватываю пару мыслей, который дают мне ответ на волнующий вопрос. Канэко — моя связь с настоящей Хоши. С ее прошлым, ее секретами, детством. Умрут родители — и я потеряю всякую связь и возможностью узнать причину, почему я все еще под их крылом.       Они также были олицетворением какой-то нормальной, обыденной жизни, к которой я поневоле тянулась.       Вот и ответ.       Вместе с ним перед глазами проясняется, паника отступает, дыхание нормализуется — о, так я паническую умудрилась словить? — и я наконец поднимаю глаза на лицо Мори, который так напряженно смотрел, что, казалось, он просканировал меня изнутри, проник в самые далекие воспоминания прошлой жизни. Я хотела что-то сказать, но в горле было так сухо, а на душе, хоть и не так интенсивно, но маячила тревога, от чего концентрироваться на чем-либо было тем еще испытанием.       Кажется, он снова позвал меня, на что я лишь покачала головой — кажется, еще что-то спрашивал, но за интенсивным потоком мыслей я никак не могла разобрать его слов. С тяжелым вздохом, который я скорее почувствовала на своем лице, чем услышала, снова пытается перехватить мой взгляд, обхватив лицо. Похлопывает по щекам, возвращая к реальности.       — Я могу чем-то помочь? — пресловутая собранность, титаническое спокойствие, терпение и уверенность. Кажется, это был набор тех первых фактов, которые в нем меня так привлекали. Снова качаю головой, сглатывая — до такой степени сухо в горле было, что больно.       — Разве что воды, Мори-сан. — не голос, хриплый шепот на грани. Он быстро кивает и покидает поле зрения всего на долю секунды, возвращаясь с наполовину пустым стаканом. Оптимистично, ничего не скажешь.       Пью быстрыми глотками, абсолютно некультурно вытирая обтресканные сухие губы тыльной стороной ладони. Все тело трясет, от нервов порой всю передергивает в каком-то припадке и, честно говоря, я сейчас могла бы сойти и за сумасшедшую под препаратами. Взгляд в никуда, резкие, рваные движения — вот сенсею повезло-то на представление.       Он вновь садиться напротив меня, безмолвно спрашивая о самочувствии, на что я в который раз качаю головой. Для него это как спусковой крючок — приподнявшись, Мори подхватывает меня на руки, относя в другую комнату. Я бы рассказала вам о том, что она выглядела все так же аскетично, как и кухня с прихожей, но до рассматриваний дела не было.       Сейчас я чувствовала лишь то, что мне нужна была позарез поддержка и помощь. Вместе с тем из горстки пепла восстала гордость, напоминающая мантру «ты сильная, ты независимая, тебе никто не нужен, ты без поддержки обойдешься». Я повторяла эти слова в голове, а сама лишь сильнее прижималась к врачу. Он, впрочем, в ответ слегка сжимал пальцы, показывая, что он рядом и я не одна.       Зашибись, Канэко, ты конечно чертовски сильная и независимая. Нет, это, конечно, не ты сейчас вцепилась в воротник его рубашки так, словно если его забрать — ты потеряешь все то, что у тебя оставалось. Не ты, что ты, не ты прятала лицо у него на груди, не тебя несли на руках — боже, кажется, это первый раз, когда тебя кто-либо в принципе нес? — не с тобой это все.       Нагло вру. Занимаюсь самообманом. Потому что, положив меня, видимо, на кровать и собираясь отойти, я хватаю за галстук, что маячил перед глазами и тяну на себя. Он мог бы легко пресечь все мои попытки, но по какой-то только богу — и ему — известной причине он поддается. Мори падает рядом со мной на кровать, а я буквально ака коала ствол дерева обвиваю, утыкаясь в шею. Не оставляя ни одной попытки выбраться из захвата.       Он лишь приобнимает, как-то меняет положение, но я упускаю этот момент — пусть садиться так, как ему хочется, ему еще долго терпеть меня на себе. Небось мышцы успеют заболеть в перенапряжении, конечности затечь, но потом, все потом — и начинает шептать какую-то приторно-слащавую фигню в своей манере, но она, на удивление, успокаивает. Прислушиваясь скорее к голосу, чем к смыслу слов, меня внутри начинает отпускать.       Сейчас этот приступ, очередной, но первый раз прошедший не в одиночку, отпустит и я возьму себя в руки. Еще чуть-чуть, совсем немного чужого тепла, внимания, заботы, поддержки и я пойду отрывать головы тем, кто испоганил мне день рождения, тем, кто осмелился похитить важнейший источник информации, тем, кто лишил меня десятков тысяч нервных клеток.       Еще пять минут.

***

      Пять минут превратились в пять часов умиротворенного сна. Видимо, пока я дрыхла без задних ног, Мори умудрился расцепить мне руки с ногами и я лежала, укрытая одеялом — ну зима же, напоминаю — по самую макушку.       Пока он рядом, мне не снились кошмары. Мне не снилось ничего и это было верхом моих мечтаний, блаженства и счастья. Я спала спокойно, без пробуждений, глубоким сном и мне ничего не мешало.       Так и до домогательств спать рядом с ним на постоянной основе ради нормального режима недалеко.       Нос учуял запах омлета. Боже, только не говори, что он еще и готовить умеет, я заставлю его выйти за меня замуж и готовить завтраки в постель.       Заставив свою тушку подняться с постели, я растрепала еще сильнее волосы на затылке и появилась на кухне. И сдохла прямо там же от умиления.       Картина маслом для Эрмитажа, да что уж там, сразу в Лувр: Мори в домашней одежде, скорее всего в пижаме, с низким хвостиком, переворачивал себе яичницу лопаткой, пока на соседней комфорке действительно был омлет.       Я хотела, чтобы этот момент стал моим раем. Не рок, не виски невообразимой выдержки из самых презентабельных погребов, нет, какое там, вот это радовало бы меня каждую секунду моей жалкой, никчемной жизни.       — Доброе утро, Хоши-чан, как спалось? Как себя чувствуешь? — он даже не поворачивается ко мне, а я как-то придурковато улыбаюсь, прилипнув к косяку.       — Все замечательно, я думала, вы на работу ускакали и оставили меня совершенно одну после такого… сильно ударившего по моему состоянию события, поступив очень по-мудатски, но в очередной раз вы меня удивили. — такое чувство, словно я с ним переспала в том самом сакральном смысле, а не так, как было на самом деле, потому что свое поведение я никак не могла объяснить. Где запуганная девчонка-подросток?       Он отвечает мне тихим смехом, раскладывая еду по тарелкам. — Единственными пригодными для завтрака в холодильнике оказались яйца, так что, повторюсь, довольствуемся тем, что есть.       Я не стану скрывать… ничего от вас. И за одно от него. Потому что, все так же подпирая стенку со сложенными на груди руками, я не отрывала взгляда от него. Взгляда абсолютно пропащих влюбленных серых глаз, запоминая каждую деталь: и оголенные предплечья с ярко выступающей косточкой запястья, и ранее скрытые рубашкой выпирающие ключицы, и то, как он выглядел в этой одежде.       Это все была картина, которую я могла описать одним словом: оксюморон. Полное сочетание несочетаемого. Мори словно был чужеродным объектом вне своего образа врача в извечном халате, рубашке, с ослабленным узлом галстука и в брюках. Но одновременно с этим все было таким до безумия правильным.       Он, конечно, видел, как я смотрела на него. Ответил на это лишь типичной для него в моем обществе снисходительной, понимающей улыбкой и поставил тарелки на стол: друг напротив друга. Приглашающе отодвинул мне стул, и я, чуть ли не в припрыжку дошла и села.       Это все было буквально таким изолированным от остального мира моментом. Словно не было у меня изрезанных предплечий, веса на грани анорексии, похищения родителей, поехавшего ментального состояния, насилия, заговоров и расследований.       Только я, он, приготовленный им самим завтрак, дрянной порошковый кофе и полное, тотальное умиротворение.       И я решила его разрушить. Он хотел только что-то сказать, уже открыл рот, но я чуть ли не скороговоркой выдала:       — Я собираюсь найти их, несмотря ни на что. Не важно, какими методами, не важно, что потребуется, но я их из-под земли достану, из ада вытащу, если надо — в некромаги уйду и оживлю, но верну. — и говорю так, словно я погоду обсуждаю, с твердой уверенностью в сказанном. Все проблемы в моей голове отходят на задний план. Учеба? Забыли. Эмоции? Проехали. Голодание? Катись в тартар.       Ничего не имеет значения, пока Канэко не окажутся в своем доме целыми и в твердом рассудке.       — Я поддерживаю твое желание найти родителей, Хоши-чан, но как? У тебя есть источники, информаторы, связи? — лукавит, дьявол во плоти, абсолютно невинно отправляя белок себе в рот. Подводит к себе, буквально предлагая мне стать его должником. Уж спасибо, я чувствовала своей задницей, что безвозмездно мне не пройдут потраченные тобой за последние девять часов, может меньше, нервы.       — У меня есть то, что вы мне подарили, есть наш дом, который я перерою от подвала и до чердака, есть мои умения взламывать и мозг. Уверена, справлюсь. Или у вас есть предложения? — сначала мы чертовски независимы, а потом подводим к нему. Да, я уже поняла, что ты хочешь, я вижу этот взгляд, Мори, и сдавать позиции я не намерена.       — Я могу предложить свою помощь и поддержку. Тебя будут иначе воспринимать, Хоши-чан, пока ты в моей компании, чем одна.       И мне чертовски сильно не хочется признавать того, что он прав.       Чьорт.       Он все же прав, в конце концов, мало ли, если вся информация, которую я умудрюсь откопать, будет бесполезна? Что я могу? Прижать к стенке бугая двухметрового? Ага, они прямо бегут и падают ниц перед твоими ногами, Канэко.       Нахмурившись, я отправляю вилку с омлетом, едва ли сдерживая мычание. Это божественно. Я обязана выскочить за него, иначе я официально облажаюсь по всем параметрам всех жизней.       И все же, поблагодарим за это мою тревожность, прохожу очередной цикл, возвращаясь мыслями к похищению. Сейчас надо только собрать себя в кучу, сесть в машину и поехать домой. Там перерыть все с ног на голову, обчистить каждый угол, проверить на подозрительные книги библиотеку, камин, простучать стены и пол — дел было невпроворот, а я продолжала просиживать штаны на кухне у Мори.       И я делаю самый опрометчивый, самый рискованый, самый безбашенный ход за всю свою жизнь: ни одна проведенная мною операция в прошлой жизни не сравниться с тем, что я сделаю сейчас. На что обреку себя — моя будущая версия в этот момент покрыла бы меня всем запасом мата — и с чем мне придется столкнуться. Я решаюсь, потому что ситуация кажется безвыходной и, чувствует моя интуиция, шестое чувство и задница, что не обошлось без кое-чьего вмешательства.       — Принимаю и поднимаю ставку, Мори-сенсей. — я манерно, вспоминая древние уроки этикета из первой жизни, вытираю губы и откидываю салфетку в сторону, откидываясь на спинку стула. — Помимо информации и своего прекраснейшего общества, вы вводите меня в курс дела насчет Портовой Мафии и остальных мелких и не совсем синдикатов.       О да. Вот оно. Этот блеск в глазах. Эта резко изменившаяся атмосфера. Другая осанка, хотя он ни на миллиметр не сдвинулся, эта тень ухмылки, прищур.       Всепоглощающий, настоящий интерес, не притворный спектакль, нет.       Так я узнала, что во мне что-то есть, Мори, так ты и открыл мне, мой Колумб, Америку.       — Что ты можешь предложить мне взамен, Хоши-чан? Я полагаю, баснословного счета в банке или дорогостоящей информации у тебя за пазухой не найдется, я невольно удостоверился в этом вчера. — пытается меня смутить, сбить столку, ведь ощущает, что я словно вступила в негласную игру и сдавать позиции не намерена.       Я лишь усмехаюсь, не позволяя смущению дойти до физической реакции. Прячу эмоции в глубине души, уже привычно перекрывая им доступ. Разум, разум и еще раз разум. Думать головой, включить логику, прочитать намерения. Никаких чувств, никаких эмоций, полная концентрация.       Ты сможешь.       Что Мори конкретно от тебя нужно? Особым влиянием я не обладаю, да и моя фамилия тоже. Ко всему прочему, он действительно прав, никакой банковской ячейки с шокирующим количеством нулей у меня не наблюдается.       Все снова сходится к Хоши, к ее прошлому и тому, от чего меня так изолировали. Значит, чтобы получить его мозг, мне нужно…       — Мою безоговорочную преданность вам и только вам, Мори-сенсей. — вздергиваю подбородок, в упор без всякого на то стеснения глядя глаза в глаза. Его еле заметны — от того так сильно прищурился — а после, казалось, самых длинных секунд в моей жизни, засверкал так, словно бриллиант на солнышке.       — О, дорогая, вы даже и представить себе не можете, во что вы ввязались. — в нем проявляется что-то хищное, чуть ли не первобытное, и будь я более эмоциональна сейчас, я бы непременно стушевалась.       — От чего же, сенсей? — склоняю голову к плечу, быстро облизывая губы — этот диалог превратился из чего-то комфортного и начатого с целью поддержать меня в начинании, в «кто кого лучше прочитает». Он справлялся, естественно, лучше. Потому что он был на добрый десяток опытнее, уж куда более образованнее меня, салаги, сообразительнее, ведь тратил на это свои лучшие годы, а не на изрезание собственных рук и голодовку. Конечно, он побеждал. Естественно, моя гордость была задета.       — Хоши-чан, я бы понял еще, если бы вы просто начали качать права, чтобы получить как можно больше возможностей, лишь бы ваши родители вернулись домой. Я бы поступил, абсолютно искренне уверяю вас, по кодексу чести и не стал бы ничего требовать от вас взамен, что вы, за такие дела стыдно что-либо вообще просить. Но, милая, дорогая лисица ты моя, — он, подонок, под видом уборки со стола встает за моей спиной, кладет руки на спинку стула и склоняется к уху, втягивая свой остаточный запах на мне, акцентирует на последнем слове особое мое внимание, — эта игра тебе не по зубам, Хоши, а игроки отнюдь не твоего уровня. Ты, кажется, не до конца понимаешь, что отдаешь. — его нос прямо за моим ухом, еле ощутимо, на грани миража, касается хряща, и только его горячее дыхание заставляет меня понимать, где реальность, а где выдумка. — Ты, драгоценная Хоши-чан, передаешь себя всю в мою власть. На весь остаток своей жизни. Это как клятва брачная, знаешь?       В голове у меня один гул сплошной, который перемежается со сплошным «блять-сука-я-в-жопе-я-проебалась-ебена-мать».       Кто шутил про брак? Вот тебе он, сама все устроила.       О да, шутки как защитный механизм.       Возвращаясь к Мори, я наконец дождалась, вывела его из этого сплошного театра одного актера, увидев его реального — пугающего, хищного, абсолютно не знающего рамок и границ на пути к своей цели. Он откидывает все префиксы, сантименты, обнажая ту по истине дьявольскую часть себя, которую моя интуиция ощущала всегда. Меня сковывал страх, инородный и абсолютно, в то же время, оправданный. Тело было в таком напряжении, что, казалось, хотя бы еще одно поползновение, прикосновение, слово с его стороны — и я приставлюсь здесь же.       Мори был не придурочным врачом в подпольной клинике, который играл роль джентльмена, был манерным и в его речи всегда преобладал этот специфично уменьшительно-ласкательный, елейный, вместе с тем слегка насмешливый тон.       Мори был затаившимся хищником, выжидающим выгодный момент для нападения, атаки, которая разом повергнет все, вывернет мир Йокогамы наизнанку, подчинив лишь одному ему. Он обладал терпеливым и спокойным темпераментом, но в глазах плясали черти, на обоих плечах сидело по целой дюжине дьяволёнков, таких же коварных, как и их обладатель.       Он, казалось, родился для власти, прямо сразу с нею, словно, как и Иисус, зная свое предназначение.       И я, чертовски поздно поняла, насколько сильно его недооценивала, наивно полагая, что его внешний фасад, что я знала — реальная правда.       Я, как законченная идиотка, почему-то впервые в жизни повелась на ощущение себя особенной, другой, достойной.       Позволила себе забыть, что я лишь рычаг. В игре своих родителей, в игре Мори, в игре еще каких-нибудь синдикатов, в игре Мафии. Лишь инструмент достижения цели, не более, моя личность никому в принципе-то и не сдалась.       Несмотря на отсутствие эмоций, меня изнутри поглощала эта уже до боли знакомая пустота — одиночество, предательство, хотя самого факта свершения оного не имелось, так как и не состоялось, предавать-то и нечего было.       Я всего лишь, как самая главная дура из всех дур, повелась, хотя и знала, что нельзя. Влюбилась, хоть и отрицала. И без того была готова за этим мерзавцем следовать, никакие соглашения не могли даже изменить этого факта: я лишь зафиксировала акт передачи себя в руки его.       — Может тогда на колено встанете и кольцо раздобудете? А то, знаете ли, в брачных клятвах, Мори-сенсей, все обоюдно и взаимно. — фыркаю, откидывая голову на его предплечье.       Да, дура. Да, идиотка. Да, бездарная тупица. Ну и что изменилось после этого? Ад не разверзся под моими ногами, рай не отказал мне в месте с вискарем и роком, в прошлую жизнь я никак попасть не сумею, так что… В руки Мори, как сети, я попала уже слишком давно, даже намного раньше, чем сама представляла.       — Полно тебе, Хоши-чан, в конце концов, мы не в ЗАГС’е, да и, уж прости за принципиальность, но с только ставших совершеннолетними и в достаточной степени незнакомыми девушками я не обручаюсь. — он с такой наигранной тоской глядит на меня, от чего у меня очень вовремя скатывается слеза — на самом деле, я так упорно долго держала глаза открытыми, вот от сухости и прослезилась. А он воспринял, похоже, совсем иначе, не подозревая, что я актером хотела стать с самого раннего детства и играть было основной составляющей моей жизни.       Мори отнимает от дерева стула руку, вновь, как и меньше, чем двенадцать часов назад, смахивает одиноко скатывающуюся по виску каплю, качая головой. — Ну не стоит так расстраиваться, Хоши-чан, поверь, мое общество еще успеет тебе надоесть и наскучить, — «за всю жизнь» остается несказанным, но обоим и без этого ясно, что будущее мое теперь неразрывно связано с его деятельностью. — И все же я умудрился забыть тебе важнейшие слова! О милейшая Хоши Канэко, я согласен на нашу сделку. — энтузиазм прет из всех щелей — ну конечно, он получил то, что хотел — меня — и я бы смирилась с тем, что мной бы в романтическом плане пользовались, так нет же, есть очередная тайна за тайной, из-за которой я так ему нужна.       — Вот и прекрасно. Вам помочь убраться или вы справитесь, Мори-сенсей? — напускная беззаботность с трудом перекрывает мою нервозность напополам с обреченностью. Надо было так влипнуть, сказав, не обдумав, саму себя словно заковать в цепи. Надо было дальше чисто из собственных остатков гордости продолжать гнуть эту линию, доводя все до такого безвыходного положения, в котором ты сейчас и находишься. Безупречно, ставим этой схеме минус двенадцать из десяти.       Держу пари на сотню йен, что прямо сейчас, глядя на меня в очередном его притворном припадке, он корректирует свои планы, вписывая в них меня — а по какой причине, уж сказать достоверно не могу, сами понимаете, я уже задралась упираться в собственное незнание.       — Что ты, сам справлюсь, госпожа Канэко, я не настолько стар, как вы считаете. — снова притворные сценки, на которые я уже смотрю сквозь пальцы — смысла в них столько же, сколько, опять же, в моем существовании, каких бы временных целей я не ставила перед собой.       — Замечательно, уверую в вашу самостоятельность, Мори-сенсей. — и эффектно — едва ли избежав столкновение с косяком — скрываюсь, пытаясь отыскать свои вещи в комнате. Бумаги находятся на столе, рядом и телефон, и внизу у стула обувь. Мори, одним словом, педантичен во всем, что коснулось и меня в том числе. М-да, надеюсь, он меня по струнке строить не будет в порыве перфекционизма?       Если вас интересует, что же в этих треклятых бумажках, о которых я талдычу уже бесконечное количество времени — с радостью поведаю. А дело вот в чем: если помните тот бар — место, где я вместо информации получила чёрт знает что без бантика сбоку — является, что в принципе было ожидаемо, одним из мест для собраний синдиката, что заправлял работорговлей. Похлопаем Канэко, она докопалась три с лишним месяца назад до этого места, похлопаем второй раз, потому что она все крупномасштабно проебала из-за своей громко шифером шуршащей крыши. Итак, концентрируемся на деле, самобичевание потом. Вся группировка, несущая триумфальное название Аманояку — меня все еще интересовало, по какой такой причине они назвали кодовые слова и бар с тематикой моря. Если что, рассказываю, название они взяли у имени одного из опаснейших демонов Японии — по легендам, конечно — который раскрывал все потаенные, скрытые и подавляемые темные желания: убийства, похоть, разврат, чревоугодие, прелюбодеяние и прочее, что окрещено грехами. Символично, но связи с морем все еще не понимаю. По приколу, что ли? Менее примечательно?       Дальше на повестке дня — информации об этой организации не то чтобы много, подонки скрывались как могли — контейнер, в котором мы тусовались с еще тринадцатью несчастными девушками в полной антисанитарии, голоде и вони. Более подробно расписывать не стану, увольте. Так вот, связи между нами не было — прогулялись по переулкам Йокогамы поздно, вот и все дела — так я думала, пока не открыла эту страницу. И я бы с радостью раскрыла перед вами карты, но, увы, не могу по той простой причине, что многого — Мори сжадничал, что ли? — рассказать не могу. Мы были из достаточно обеспеченных семей, возраст колебался от семнадцати до двадцати пяти, родители вроде вместе не учились, не работали, точек соприкосновения было целых… ноль. По крайней мере, тут так написано. А с каждой секундой в текст, что был мне подарен прекраснейшим односторонним супругом — и что вы, и что он сделаете мне, называю как хочу, хотя концепция брака и привязанностей меня все еще пугает — вызывал у меня глубокие сомнения, ведь информации, как таковой, тут было очень и очень немного. То ли он собирается привязать мне еще сильнее, даря мне новые факты понемногу, то ли он работоспособность моих мозгов проверяет, кто его разберет.       Возвращаясь к остальным крупицам данных, что тут были изложены: остальные девушки были подозрительно убиты за то время, пока я упиралась от нормальной человеческой жизни без, пардон, мозгоёбства. Убиты. Боже, трупы. А с ними Хоши просидела по меньшей мере месяц и они были единственной более менее приятной компанией.       Тут меня охватил озноб. С трупами к счастью своему я встречалась очень тесно, но спустя долгое время в душе отозвалось каким-то ужасом напополам с привычным предвкушением и знанием. Словно какая-то старая, прошлогодняя я очнулась ото сна.       Они мертвы и на их месте, следующей, потому что я осталась-то единственная, должна оказаться я. И вроде бы смерти я не боюсь, пройдя через столько дерьма, но все равно в каком-то месте просыпался инстинкт самосохранения — думала, он давным давно помер — и бил тревогу.       Стало по истине страшно.       Дальше была чертовски сильно подробная информация о тех, кому нас собирались продать и тех, кто за нами следил — их я собиралась собственноручно прикончить, вспомнив старые добрые техники пыток, азы которых я начала постигать за полгода до своей кончины — и чувствует одно мое сокровенное место, не просто так тут такое объемное дело.       Он хотел, чтобы я отомстила. Он хотел моей ярости, злости. Что ж, зачем же ему отказывать в этом?       — Хоши-чан, я поеду с тобой, по дороге все расскажу, вдруг тебе понадобится свежий взгляд на дело. — от его голоса я невольно вздрагиваю, поворачиваюсь на секунду, окидывая его взглядом — и когда он успел приодеться в свое обычное? А рубашек однотипных у него весь шкаф? Про халаты не спрашиваю, у них, врачей, это отдельная тема, но брюки, галстук, ботинки, сорочка такие же, правда.       — Как прикажете, Мори-сан. — громко захлопнув папку, бодро прошла мимо него, сверкая улыбкой от уха до уха. — Чур я за рулем, больше никакого самоуправства, сенсей.       И закончить это очередное представление взятой связкой ключей, полученной только вчера, покачать перед его носом и ускользнуть вниз. Пять минут без Мори, что может быть лучше.       И хуже осталось где-то в глубине души.

***

      — Что ты думаешь о джазе? — спрашивает хирург, сидя на пассажирском справа от меня. Он держит в руках свое пальто, которое по пути накинуть не успел — так за мной угнаться пытался — а в салоне печка быстро согрела воздух, так что шерстяная вещь была за ненадобностью.       — Жанр для ценителей, но поверхностные любители слишком портят восприятие этого прекрасного вида музыки. От чего, благодаря бездарным дилетантам, создано просто невообразимое количество ужасных копий классических композиций джаза. — отвечаю ему, держа одну на руле, а другой подпирая себе щеку. Почему всем приспичило именно, что сейчас поехать на работу, я ответить могла: девять утра. Почему мы попали в пробку? По той простой причине, что я забыла о таком изобретении, как навигатор, тем самым заставив нас встать вдоль сплошной. Перестроиться? До ближайшего съезда метров сто, а нам еще стоять и стоять. Может хакнуть этот чертов светофор, чтобы проехать наконец? Звучит божественно. Жаль, что ноутбук остался дома.       — Я к чему — у меня с собой есть диск Синатры, а ты слишком дерганная, Хоши-чан. — он, в подтверждение своих слов, достает из-под своего пальто си-ди, с надписью «Nothing but the best», заставляя левый глаз у меня таки дернуться: у моего отца такой же был. С голубеньким фоном, прифотошопленной фоткой известного исполнителя и этой треклятой фразой. Я диск заслушала до дыр, хоть и не любила джаз от слова совсем. Но продать душу за этот голос была готова с малолетства.       — Только давайте без «Let it snow!», я этот уровень стеба не переживу, Мори-сенсей. — брызговики скребут по стеклу, пока я нажимаю на рычажок, поливая лобовое незамерзайкой. Почему? Потому что минус, снег и вода быстро леденеет, портя мне новехонькое стеклышко.       — Что насчет… — только начинает, переворачивая на список песен, как я его перебиваю, перед этим в очередной раз встав на паркинг. Перегибаюсь через подлокотник, вытаскивая из заднего кармана сидения, на котором гордо восседал Мори, песни другого исполнителя на пару десятков лет позже — Энди Уильямса.       — Водитель выбирает музыку, а пассажир — помалкивает. — с абсолютным пафосом проговариваю, запихивая несчастную, древнюю, покоцанную кассету в приемник, перекручивая сразу на уже выученную композицию, с первых слов начиная подпевать.       — Where do I begin, — затягиваю, словно старую балладу, словно что-то, что содержит чертовски много значения в себе, хотя так оно и есть. Будто мы не в пробке, а где-то далеко-далеко за пределами цивилизации, проезжаем по до странного хорошего качества дорогам, а вокруг поля-леса-озера. И все так красиво, что меня уносит из мегаполиса в старые добрые времена, — To tell the story of how great a love can be, — элегантно, как мне кажется, взмахиваю рукой, будто весь мир необъятный обхватить мне не составляет труда и подношу ко лбу в полной театральщине, — The sweet love story that is older than the sea, the simple truth about the love she brings to me. — вновь вскидываю ее, едва ли задевая пальцами потолка, задаваясь риторическим вопросом вместе с исполнителем: с чего бы мне начать? А Мори перехватывает ее, легко сжимая мое запястье, глядя, как на душевнобольную. Я трогаюсь с места, пока проигрыш. Продвигаемся на еще жалких метров шесть, может чуть больше, но в пределах десяти, а Энди затягивает снова, и я вторю ему, распеваясь, словно воробей, о подарившей мне смысл жить любви, о чистых и невинных чувствах, что заполнили пустоту внутри, уничтожив всякое одиночество.       Я самозабвенно отдаюсь песне, одной рукой дергая рычаг поворотника, сворачивая наконец на другую улицу, тут же прибавляя газу и откидываясь на спинку. И только сейчас до моей нерадивой, несчастной головушки доходит, что моя рука, правая, находится в кольце чужих тонких, бледных, безупречных пальцах, таящих в себе ловкость, хрупкость и силу одновременно. Вижу краем глаза, что ему не стоит большого труда едва ли не дважды окольцевать мое запястье, похудевшее в первую очередь и напоминавшее скорее обтянутую кожей обглоданную гиеной кость. И хоть он, я уверяю каждого, отметил это про себя, все равно не смутился — бросьте, смущение и Мори? такое существует? — и лишь сильнее сжал, привлекая к себе внимание.       — Сверни здесь, пожалуйста, так будет быстрее, а впереди очередной светофор. — мое запястье все еще у него в плену, но рулить одной никогда не представлялось для меня проблемой, так что я действительно сбрасываю скорость и поворачиваю, отбивая ритм песни по рулю, мыча мотив. Так, по его указке, мы окольными путями через какие-то неизведанные тоннели-дворы-подворотни мы выбираемся на знакомую мне пустую улицу к дому моих родителей.       Оцеплен, ну кто же мог подумать, а? Удивительно. Мори не торопится отпускать меня, придерживая и не давая вылезти из тачки. Смотрит туда-сюда, словно выискивая что-то, после монотонно проговаривая:       — Я сейчас перчатки тебе дам, не снимай их ни в коем случае. Старайся не наступать на снег, ботинки обязательно на входе сними. Вещи свои на видном месте которые — не забирай. — инструктирует, в подтверждение своим словам вытаскивая из внутреннего кармана пиджака такие же, как и его собственные, разве что, кажется, размером меньше, перчатки и мимолетно скользнув по моему лицу абсолютно нечитаемым взглядом, с неподражаемым, буквально титаническим спокойствием и невозмутимостью надевает на меня сначала одну, а потом протягивает собственную ладонью вверх за моей второй. Меня откровенно клинит, признаюсь вам честно. Сама того не осознавая, протягиваю ему левую, вкладывая и едва заметно — для него, конечно, все заметно — вздрагивая от ощущения его прохладных пальцев на своих собственных. Мори мной крутит-вертит так, как ему хочется, как ему вздумается только, как взбредет, натягивая вторую перчатку, ловко и умело поправляя по форме, а после вновь обхватывает, чуть потянув на себя — только для того, чтобы вновь вывести меня из прострации.       — Не оставляй никаких следов своего присутствия, Хоши-чан, это чрезвычайно важно. Считай, что от этого зависит вся твоя жизнь. — вглядывается в мои серые глаза своими, стараясь привлечь как можно больше моего внимания к себе. — Снова не слушаешь. Большая часть моих слов до тебя вовсе не доходит, — журит, качая головой.       — Не правда, Мори-сан! — с обидой произношу, чуть надувая нижнюю губу и прищуриваясь. Я ему маленькая девчонка, что ли? Разница в десять это не двадцать и не тридцать, чтобы он меня как собственную дочь отчитывал. Прости-господи за это сравнение. В любом случае, внутри всколыхнулось возмущение и маленькая капля агрессии, от чего я едва ли не шиплю на него, как змея.       — Тогда повтори, что я сказал. Все целиком и полностью. — его тон абсолютно командующий, приказной и не подчиниться ему невозможно. Сглатываю, на сантиметр опустив голову, став на его фоне, кажется, даже чуть меньше.       — Не оставлять следов, разуться, перчатки не снимать, а… — задумываюсь, сводя на кончике носа глаза, хмурясь. Что этот пройдоха еще говорил-то?       — И не брать вещи, что лежали сверху. Хоши-чан, не делай такой виноватый вид, у меня сердце кровью обливается, что я отчитываю тебя такую. Но правда, тебе нужно сконцентрироваться на том, что сейчас будешь делать, ты ведь сама этого хотела. — он так старательно доносит это до моего воспаленного благодаря его присутствию мозга, что на лбу, кажется, бежит строка «я ничего не могу с собой сделать, пока ты рядом». И наконец, Мори выпускает мои кисти, напоследок поправив на них перчатки, выходит, а я следом.       Процесс нашего шествия до крыльца описывать не стану, скажу лишь, что со стороны мы выглядели предельно комично: полторашка в темном пальто, в таком же, только высокий мужчина, чья походка была, в отличии от меня самой, в разы уверенней и четче, прошла к дому и беспрепятственно зашла, открыв дверь ключом.       В доме все пахло кровью. Она была везде: кровавый след шел из кухни, которая была объединена с гостиной, куда я сразу и направилась, столкнувшись с пренеприятной картиной. Стул, взятый из-за стола, с побагровевшими веревками и обивкой, стоял посередине комнаты, пока остальная мебель отодвинута в сторону. Кажется, пытки были неслабые, отнюдь. Я закрываю рот рукой, с подергивающимся веком застыв в проходе. Чувствую, как за моей спиной вырастает Мори, кладя руки на плечи и, едва сжав в некой поддержке, отодвигает в сторону, проходя вперед.       Не могу вынести эту картину. Кровь? Да, без проблем. Но картина их криков и отголосков боли, которую я ощущала своей расчудесной аффективной эмпатией? Никак нет. Бегу, пока меня догоняют разного рода воспоминания прошлой жизни, позорно сбегаю наверх, к себе, застывая в дверном проеме, опираясь о косяк, тяжело дыша. Перед глазами мелькают все возможные, начиная от трупа Антохи, которого мы нашли в убежище погибшим от голода и обезвоживания, до пыточной одного из преступных синдикатов, что славились своим фанатичным желанием либо пополнить свои ряды, либо истребить несогласных с ними.       Паника, уже давно известная, накатывает с головой, и я с жутким тремором в руках пытаюсь отыскать лезвие — да только его нигде нет. В голове мелькают слова Мори о том, что следы оставлять нельзя, но мало чем это помогает, так и оставаясь незавершенной мыслью на задворках сознания. Вцепляюсь в свои губы, с негромким, но отчетливым среди стоящей тишины звуком прикладываясь затылком, лишь бы стоящие в ушах крики, лишь бы образы, как миражи, рассеялись, оставили меня в покое.       Их целостность действительно нарушает появившаяся в лестничном проходе темная макушка, но все возвращается через долю секунды на круги своя, а меня словно снова простреливает фантомной болью, когда я попала под цепкие лапы другой химеры, попав под перекрестный огонь от своих же, ощущая пулю под ключицей, прошедшую навылет, чувствуя и жгучую от трех глубоких полосок-ран от когтей на спине. Мне больно сидеть, мне больно дышать, мне так невыносимо, что прикосновения к собственным плечам доводят до задушенного вскрика, а на мои губы тут же ложится чужая ладонь в перчатке, а образы резко оказываются перегорожены чужим лицом — Мори. Идентификация личности проходит с трудом, я узнаю его секунд через тридцать. Наконец, возвращаясь в реальность, начинаю осознавать собственное положение: его рука на моем рту, вторая — крепко стискивает основание шеи, а сам хирург, кажется, присел передо мной, держа так крепко и опираясь ногами так устойчиво, что любое мое движение в приступе пресекал тут же.       — Хоши-чан, разве было проблемой сообщить мне о твоем посттравматическом синдроме чуть раньше? — слащавый тон, пропитанный отнюдь не лаской, а едкостью, не сулил ничего хорошего, но, во всяком случае, приводил в чувство довольно хорошо. Едва набравшись сил, качаю головой, и он отступает, но лишь на шаг, придерживая, дабы я не свалилась прямо сейчас и не создала шуму — или не перевалилась через перила и добавила плюс одно тело в копилку.       — Давно не было приступов. Не думала, что случится. Все было под кон… — произношу едва слышно, поднимаясь по стеночке вверх на все еще подрагивающих отнюдь не от приятных ощущений коленях.       — У тебя отвратительное понятие контроля, Хоши. Будь добра, если есть еще какие-то аспекты твоего психического состояния, о которых я не осведомлен, исправь это в ближайшее время. — да, Мори-сенсей, я еще режусь, в ремиссии после голодания, вообще я из параллельной вселенной и меня зовут отнюдь не Хоши Канэко, а дом этот вовсе не мой. Так и подмывало сказать, после сморозив, что два из этого правда, а два нет и взглянув на меня, последние два факта точно отпадут.       — Ничего больше, Мори-сан. Вы проверяли камин и библиотеку на наличие каких-нибудь ходов? — меняю тему, не желая больше говорить о том шатком положении, в котором нахожусь. Надо разобраться побыстрее и уехать отсюда. Только вот… Куда?       — Чисто. — качает головой, прислоняясь поясницей к перилам, складывая руки на груди. — Либо все бумаги, улики, что-либо, что даст вам старт забрали, либо они и не хранились там. Есть ли еще потенциальные места для хранения?       — Разве что отцовский кабинет. Прямо по коридору и направо. — он бодренько подпрыгивает на месте, направляясь точно туда, куда я сказала, а сама собирая волю в кулак, следую за ним на ватных ногах, цепляясь за стену.       — Заперто. Странно. Предположительно, те, кто их пытал, либо знали, что здесь ничего нет…       — Либо они дебилы и не смогли открыть замок. Отойдите, новые технологии, надо сетчатку сканировать. — самонадеянно, но все же подхожу к инновационному замку, отодвигая в сторону, легко толкнув в грудь, хирурга, склоняюсь, подставляя свой глаз под сканер. Дверь, спустя мучительные секунды, приоткрывается, и я, сделав приглашающий жест, пропускаю до невозможности любопытного Мори вперед. Пусть ищет, мне не придется откапывать кучу ненужных данных.       В голову о том, что он подпихнет мне то, что явно не надо или много не значило, мне не пришло.       Врач скачет от одной стопки папок, читая короткие закодированные названия на корешке папок, к другой, бормоча себе под нос явно какие-то призывы демонов и дьявола. Отбирает то, что его интересует, собирая одну за другой у себя подмышкой, а после, когда места не хватает, начинает подпихивать мне. В любом случае, я не то чтобы сильно против. Будем честны, ему я не доверяла искренне. Моя орущая интуиция сообщала мне, что доверять ему в принципе лучше никогда не стоит. Я с ней, увы, вынуждена согласиться.       Мельтешение вызывает головокружение и я опускаюсь снова на пол, опуская устало веки. Все, что он захочет скрыть — будет на его совести, потому что без меня сюда врачу доступ закрыт и хитрый плут должен набрать сейчас как можно больше из стопок, что ему может еще раз понадобится.       Прислоняясь к лампе, самой обычной, я и не подозревала, что, под тяжестью моего тела она вдруг погрузится вглубь стены, а я за ней в открывшееся отверстие.       Вот вам и Индиана Джонс местного разлива.       Что вы думаете об оккультизме и верованиях в ёкаев?       А главное, зачем я вообще сморозила глупость про вызов демонов?