Weep

This Is How I Disappear — My Chemical Romance

      Помните все эти хорроры, фильмы жанра «ужасы», называйте как хотите, которые пропитаны всякой дьявольщиной и культами веры? Вот ровно точно такой же был в тайном лазе. Ладно, утрирую. На самом деле, тут было излишне огромное количество свитков на свитках, старых, как сама древность, выглядящих так, словно динозавры мезозоя им и в подметки не годятся по количествам лет существования. Мори материализовался за спиной и я, встав, опираясь на него, абсолютно нагло впихнула весь склад бумаг ему в руки, не глядя на выражение лица — пусть делает со мной потом что вздумается, но для начала я изучу все, что находилось в такой непосредственной близости к стене моей комнаты — и шагаю смело внутрь.       Чисто срабатывает мое везение, удача или просто случайное стечение обстоятельств, но здесь нет никаких дротиков с успокоительным и снотворным, убийственных ловушек и загадок, которые встали бы у меня на пути. Для начала обхожу всю комнату по периметру, касаясь и простукивая аккуратно стены. Тишина. Нет никакого приглушенного звука, словно за досками, которыми обито это помещение, есть пространство. Ничего. Удручает, значит, может пол?       Мори в то время водрузил папки на стол, читая все то, что написано в раскрытых книгах. Я, признаюсь честно, с трудом понимала, о чем там речь — писалось на старом диалекте, что ли? — но раз он разбирался, то пусть. Потом подкачу к нему за смыслом.       Облазив весь пол, собрав всю пыль, не найдя ничего, я удрученно приваливаюсь к ножке стола, а заодно и к ноге Мори, откидывая на нее голову и прикрывая глаза. Хирургу хоть бы хны, он продолжает читать, словно ничего и не произошло, а может все так и надо, хотя я больше склонялась к первому варианту — ну в конце концов, про «так и надо» думают только влюбленные парочки. А мы явно не подходим под это определение.       Говоря с вами честно и откровенно, я как-то подустала. Честное слово, я помыла собой полы, словила приступ, нагляделась на место пыток и потеряла родителей, так что то, что я так долго держалась, можно считать абсолютно героическим поступком. Но я устала не столько физически, хотя и это тоже в копилку, ведь организм без адекватного количества энергии в виде еды и воды выматывался быстро, сколько морально. Сами поглядите, вы теряете все, роете сами себе яму, падаете в нее и… и только выбравшись, только начав строить свои песочные замки, как стихия под названием «море» — в нашем случае это скорее жизнь или стечение обстоятельств, не могу конкретно охарактеризовать — все рушит под чистую, до фундамента, оставляя лишь что-то в виде иллюзорной, но все же надежды, которая, как известно, умирает последней. В моем случае, если вы не догадались — это необязательно, не подумайте — в роли этого теоретического спасения выступал Мори. Который, неизвестно как и почему — хотя, если помните, в прошлый раз я уже рассуждала и что-то, да вырыла, — помогает.       Что его связывает с моими родителями? Как, где и при каких обстоятельствах он познакомился с ними? Что ему от них надо, что он настолько роется в вещах отца и, возможно, матери? Или всему виной наша нерушимая сделка?       Вопросы-вопросы-вопросы. От них кипела и без того раскалывающаяся надвое голова, заставляя уже несдержанно морщиться от боли, порой потираясь о штанину Мори пыльными волосами и лбом. Ему, опять же, абсолютно все равно, настолько он сконцентрировался на текстах. Кстати о них.       — Хоши-чан, погляди. — его голос раздается словно на расстоянии в сотни метров, так глухо и болезненно ударяя по барабанным перепонкам, всполошив и без того буйные мысли, сплетя их в нерушимый, напрочь запутанный клубок, распутать который не представляется возможным.       — Мори-сан, если вы открыли — точнее нашли, будет верно сказать — новый химический элемент, мне явно по боку, буду откровенна и честна. — с кряхтением поднимаюсь, где-то в душе надеясь, что тот поможет, но некоторым мечтам суждено оставаться лишь мечтами.       — Хоши-чан, твое отношение к наукам и искусству иногда меня поражает. Тебя совсем не интересует химия? Как устроен наш мир? Чего великие философы достигли в своих суждениях, что изложили в своих картинах художники, что кроется в строчках поэзии? — он поворачивает голову, с снисхождением глядя сверху вниз, так, будто я дитё, за которым ему не только навязали смотреть, но и еще и учить уму-разуму сказали, — и, честное слово, прекращай паясничать, я тебя умоляю, я не побрезгую своими штанами, чтобы встать на колени и исполнить сказанное. Просто послушай меня, я понимаю, ты устала, у тебя был очень тяжелый день, знаю, что после приступа тебе плохо, но, многоуважаемая Канэко-сан, вам правда понравиться то, что я нашел.       Знаете дьявола? Вот передо мной стоит. Собственной персоной, вынуждает в который раз своим крайне елейным тоном делать то, что ему хочется. Мне даже расхотелось пнуть его, правда.       С губ срывается тяжелый вздох. Тяжелые веки опускаются, пока я, опираясь бедрами на стол, собираюсь с силами, чтобы ответить, отбить этот «мяч» в теннисе обратно. — Мори-сан, бога ради, какое искусство? Мне двадцать и я разочарована во всех философиях мира, не уверена в том, что каждый поэт вкладывает скрытый смысл в строчки своих произведений, а художники не срисовывают пейзажи с натуры или того, что им вдруг приснилось. Проще, сенсей, проще смотрите на то, что они делают и мир покажется более простым. Потому что поиск некого сакрального смысла в, простите грешную, дерьме, которое осталось от какой-нибудь там коровы или коня, явно бессмысленно. Есть вещи, которые просто… существуют постфактум. Над ними не надо задумываться, их надо принимать как данное, словно это аксиомы геометрии, не требующие никаких доказательств. Улавливаете? Иначе начнется демагогия и ни к чему, кроме некого отчаяния, прийти не сумеете. — качаю головой, усмехаясь с презрением. Знаете, я была тем еще ценителем философии, любила произведения многих писателей, читала классику, а потом нагрянул апокалипсис и всякое искусство потеряло свое значение. Потому что «Девятый вал» мне никак не мог помочь в битве за жизнь, а изречения Софокла, Канта и прочих известных не подсказали, где найти пропитание — это все базовые потребности, которые удовлетворять надо, только для нас это — проблема, а для них в те времена это было что-то абсолютно естественное. Конечно, с набитыми животами, сытые, довольные, чистые и в тепле, люди начинали рассуждать о высшем. Но когда вся жизнь это круговорот из «выжить-найти еду-найти лекарства-выжить», времени на что-то бренное и нематериальное нет совсем. А отдых мы справляли вместе, потому что от одиночества хотелось в абсолютно настоящем смысле убиться. Разбить голову об стену, лишь бы не быть одному на сотни километров. Апокалипсис не изменил нас, он скорее открыл нашу истинную натуру, показал, какие мы есть, так что дела до какого-то там Эзопа не было.       Но, с тяжелым вздохом, который вновь вырвался из меня по неосторожности, я открываю глаза, вперивая их в Мори. Хрусталику не нравится флора пыли и глаза жжет, они слезятся. Сморгнув, отвечаю, поняв, что слишком ушла в себя. — Что у вас?       — Оставим тему на потом, мы обязательно к ней вернемся, я обещаю. — впервые, казалось, за все время нашего общения, у него так сверкали неподдельным интересом глаза — и я не о том интересе, что был во время заключения соглашения, а о том, что проявляется, когда начинает интересовать личность, что выдает некие довольно интригующие мысли. Хотя, по моим меркам, то, что я сказала, соответствует уровню какого-то явно тринадцатилетнего ребенка. Черт знает, если честно, что из этой простецкой философии моего кредо можно выудить. — Итак, слушай внимательно. Оммёдо, — Мори запнулся, набормотав под нос, — он же онмёдо, оно же онйодо, оно же иньмёдо, черт бы побрал этот диалект — одна из самых ярких и узнаваемых магических традиций в массовом искусстве. Если вы ждете антуражную европейскую магию, в которой есть и круги, и пентаграммы, и балахоны с капюшонами, и свечи и заклинания, распеваемые на латыни — весь арсенал средневековой гоэтии, то это явно не то, о чем действительно идет речь. Ведь настоящая японская — это просторные одежды с необъятными рукавами, заклинания-мантры, хитрые пальцовки, бумажные талисманы с каллиграфическими надписями и подручные духи-шикигами. В оммёдо есть свой «Мерлин» — легендарный оммёдзи Абэ-но-Сэймэй, о котором слагают тысячи легенд, который успел за восемьдесят четыре года послужить шести императорам, — он промолчал секунду, напряженно водя пальцем по ветхой странице, — ах да, это года его жизни, девятьсот двадцать первый по тысяча пятый. Так вот, здесь говориться, что его считали чуть ли не… получеловеком-полудемоном…       Он не договаривает — точнее, не дочитывает — ведь его перебиваю я. — Пардон, но если искусство оммёдо создано для изгнания демонов, как основатель может быть даже наполовину тем существом, которых он изгонял или убивал, чем они там конкретно занимаются. — неопределенный взмах рукой заканчивает предложение, а я сама морщусь. Еще загадка или можно сразу сказать, что несостыковка?       — Я правда еще не прочитал, Хоши-чан, чем этот культ занимается, так что у меня возникли к тебе вопросы. — он с подозрением в прищуренных глазах смотрит, чуть наклоняясь надо мной. Я, стараясь не сглотнуть — ну клише же очередное мною ненавистное, нарушаем. — Но все верно, эти россказни не имеют оснований. На то они и легенды, дорогая.       — Читала в интернете. — отмахиваюсь, кивая носом в книгу, намекая на продолжение. Честно признаюсь, слушать Мори всегда было приятного — голос у него словно стелиться в сознании, ложась хорошим таким слоем, затыкая ворчащее на весь свет нутро. Сенсей помолчал, тяжко вздохнул и вернулся к книге, решив не упорствовать.       — Название оммёдо переводится как «путь Инь-Ян». Теория двух противоположностей и пяти первоэлементов пришла в Японию из Китая. А у японцев традиционно сложные отношения с идеей, что изрядная часть их культуры заимствована с континента. Некоторые особенно рьяные патриоты Ямато даже призывали отказаться от китайских кандзи и писать исключительно родной слоговой азбукой. — я практически выключилась из рассказа, усевшись на этом столе и болтая ногами, пялясь на собственные острые коленки, которые торчали из-под ткани джинс. Давайте я вам по-быстрому перескажу без всяких заворотов и сложных предложений, написанных абы-как. В общем и целом, на самом деле, культура Японии и оммёдо очень похожа на русскую. Практически схожий национализм, с поправкой на то, что у нас они так и не пришли к власти, а в Японии были у руля все время, но все же Япония очень топила за традиционное и отдельное от восточных позаимствованных культур, так что получилось то… что получилось. Итак, сколько бы тут не говорилось о магии, оммёдо к ней отношения не имеет абсолютно никакого. Удивительно, верно? Но этот культ является просто-напросто философской системой, Инь-Ян, пять первоэлементов, и на этом все. Она изучалась в благополучную эпоху Хэйан, что длилась с семьсот девяносто четвертого по тысяча сто восьмидесят пятый, а потом нагрянули эпидемии, междуусобицы и прочие потрясения в эпоху Камакура. И здесь стало не до лишь разговоров и домыслов, открылся новый виток культа — гадания и истолкование знамений. При этом знать начала увлекаться очищающими и защитными ритуалами, чтобы, если знамения окажутся неблагоприятными, суметь вовремя отвести беду. И этим тоже начали заниматься оммёдзи, как знатоки потусторонних влияний. Кроме всего прочего, ещё теория пяти элементов, привезённая из Китая, гласила, что нарушение баланса этих самых элементов — причина болезней. А значит, практически любой недуг, кроме самых простых, должны врачевать сразу двое: доктор занимается телесной стороной, оммёдзи изгоняет вредоносные силы и приводит элементы в равновесие. Так учёные, астрономы и математики стали заклинателями, экзорцистами и колдунами на государственной службе. Эта перемена отразилась даже в их резюме. Если вначале «анкеты» государственных оммёдзи говорили только об их познаниях и опыте, то впоследствии там появились замечания о духовной силе, способности заклинать демонов и повелевать незримыми слугами. Как легко заметить, Абэ-но-Сэймэй жил и прославился именно в это время. И тогда же в обиход оммёдо вошло словечко, без которого уже невозможно представить японскую магию — шикигами. Вот так вот на простой и такой необходимой в тяжелую пору вере в что-то высшее и всесильное, в желании знать будущее и снять тревогу простое философское течение стало оккультным.       — Так выходит, снова вера. Знаете, Мори-сан, я могу устроить такую демагогию на эту тему, вы постареть успеете. — усмехаюсь, покачиваясь на месте. — Но все же вопрос меня мучает другого рода — зачем моему отцу книги об этом?       — Думаю, ответ ты найдешь на полке, которая подписана как «древо». — сам сенсей увлеченно перебирал те свитки и талмуды, что были разложены на столе до этого. Я, послушно найдя глазами необходимые закорючки-символы, что сложились в нужное слово, спрыгиваю со стола, моля о том, чтобы не грохнулась в обморок от подобного, и подхожу к стеллажу.       Древо это не просто свитки о том, что такое яблоня, а что такое сакура, как считаются круги дерева и прочее-прочее-прочее. Древо это родословная. И здесь была тьма этих свитков, которые мне предстояло разобрать. Видимо, по подсказке Мори, мне надо искать фамилию Канэко среди всего этого, чтобы понять, для чего вся эта оккультная ахинея нужна моему отцу. Каждый свиток — длиной мне с предплечье, шириной — словно толмуды в средневековье.       В любом случае, тут были и генеалогические древа всех императоров, принцев, принцесс, какие-то отдельные рода тех, кто по-видимому связан с оккультизмом, еще какой-то…       Бум.       Перепугались? Да не то слово, я к примеру очень даже. Ничего страшного нет, просто кое-кто в Дженгу плохо играл и в итоге я вытащила свиток так, что все повалились на меня. Да, вместе со мной прямо на пол.       — Хоши-чан, ну если меня не жалко, то хоть свитки допотопные пожалей! Они ведь настолько ценные, что даже прогерия встречается чаще! — возглас Мори неприятно ударил по барабанным перепонкам. Копчик мой встретился с дощатым полом с глухим звуком — падение мешка с костями звучит примерно также — в глазах весь Млечный Путь, а в ушах сплошной шум. Головокружение подступает незаметно, поэтому я даже не сразу умудряюсь индентифицировать то, что хирург за моей спиной говорит, но я искренне надеялась, что он поможет встать.       Я, кстати, снова зря надеялась. Когда спала пелена, я вижу все также увлеченного книгой по истории этой секты Мори, который даже и головы ко мне не повернул. Увы и ах, я бы в другом случае позалипала на его руки, которые переворачивали страницы так, словно нет ничего более дорогого, чем они, но меня больше заботило не то, насколько он был привлекательным, а то, что, во-первых, моя задница жутко ноет, во-вторых, я так и не нашла нужного свитка.       — Мори-са-а-ан… Тут нет моего отца или матери, я все перерыла. — откидываюсь на полку, нет, я ее не роняю, как первую доминошку, все в порядке, и поворачиваю голову к нему.       — Ну что ты там найти не можешь, фамилию Канэко на торце? И девичью фамилию матери? — тот тяжело вздыхает, глядя на меня так, будто я ему пихнула пакет с не той группой крови на переливе. Оттолкнувшись от стола, бодрой — на зло будто — походкой он подходит к сидящей мне и, подтянув брюки, присаживается на корточки рядом, беря первый попавшийся. — Этот с собственной фамилией ты найти не можешь? Хоши-чан, мне стоит проверить тебе зрение и выписать рецепт на очки? — а взгляд его настолько пропитан некой усталостью и легким раздражением, что я едва не вжимаю шею в плечи.       Под взором Мори я поджимаю губы, отводя в сторону глаза и наконец беря тонкий свиток из его рук, едва ли не растекаясь по полу лужицей. Тело ноет и болит от голода, немеет от слабости, а тремор в руках не дает с первого раза раскрутить пергамент. Кажется, на фоне моих заболеваний ментального характера начали развиваться и физические, крепкое тело Канэко начало давать сбои и уже характерное, привычное для прошлой жизни биение сердца в глотке с повышенной частотой напоминает о старой доброй тахикардии. Я бы усмехнулась, честное слово, усмехнулась, но на это сил не было. Текст перед глазами размывался, а сил вникать в написанное не нашлось.       — Хоши-чан? Что там написано? — услышать Мори было вправду чем-то неожиданным. Мне думалось, что он уже отошел, но он здесь, смотрит пристально, вдруг резко, впервые за долгое время, казалось, внимательно смотря на меня и мое состояние. Не знаю, то ли дело в том, что он врач, то ли начал замечать, что энтузиазм в расследовании у меня поубавился, но он сбавил обороты собственного любопытства, будто до этого какое-то время тащил меня за руку и только понял, что волочит меня уже по земле, ослабшую. С чем конкретно связан его внезапный интерес — точно сказать не могу.       — Да фамилии какие-то. Внизу у отца, вон… — разворачиваю, читая вслух и далеко не с первого раза, запинаясь, — Абэ-но-Сэймэй.       Пауза. Гробовая тишина.       — У меня какие-то великие предки?       — Нет, Хоши-чан, у тебя проблемы со здоровьем, как ментальным, так и физическим, а еще явный кретинизм. А ну дай сюда. — протягивает руку, дожидаясь, когда я положу свиток ему в руку, — Твой отец является потомком самого прославившегося оммёдзи и, судя по всему, продолжает их дело.       Поражена ли я? Думаю, да. Но психика не вывозит.       Абсолютно беспардонно хихикнув, я разразилась хохотом, да таким, что даже свалилась по торцу полки на пол, едва ли тем самым удивив врача, который продолжал беспристрастно изучать свиток, не обратив никакого внимания на меня. Но я, если честно, плевать хотела на него, на своих потомков и похищенных родителей. Оккультизм, криминал, убийства, ёкаи, охоты на демонов, семейный бизнес. Боже упаси, я в какой-то японской пародии на «Сверхъестественное»?       — Ты нашла древо матери? — Мори роется в свитках, бубня уже скорее себе под нос. — Глупый вопрос, ты не в состоянии ответить. — он роется в свитках, не теряя самообладания. — Гэмпэйтокицу… Тайра, Татибана, Фудзивара… Я не религиозный человек, но даже тут перекрестился бы, это же оригиналы!.. Какая уникальная коллекция, храни ее, Хоши-чан, твое наследство, если не найдем родителей твоих. Да где же твоя мать-то, не может быть такого, чтобы были все, но не она.       Абсурдность всей ситуации состояла в том, что я теряла полную связь с реальностью от собственной усталости, едва ли не до дереализации и ради того, чтобы привести себя в чувство, пришлось пару раз треснуть по доскам пола. Мне вдруг резко показалось все абсолютно нереалистичным, будто это постановка, я на сцене, да только меня забыли предупредить, да что уж там, сценарий не выдали всей сюрреалистичной картины. От этого чувства, от суммарных ощущений я выдала хирургу достигшую апогея ахинею, до которой мог додуматься мой воспаленный самым любимым букетом психиатров мозг:       — Слушайте, а вдруг ее и искали здесь? О, и ее здесь нет. Может поищем в банке каком-нибудь? — утирая слезы, что появились от смеха по краешкам глаз, дрожащей рукой, я поднимаюсь обратно в сидячее положение, вновь находя опору в полке позади. — Не думали, что тут какой-то абсолютно мафиозный подтекст?       — Хоши-чан, молитесь, чтобы это была не Мафия. — он грозно смотрит на меня за тот бред сумасшедшей, который я выдала, но действительно его обдумывает. — Если это действительно так, предположим и пойдем от противного, то ваша мать явно человек не обычный, а самый что ни на есть… потомок ёкаев?       — Противоречия убивают. — снова пауза, даже не театральная, а скорее выдающая мыслительный процесс — только у одного человека и это явно не я, — а дальше я выдаю очередной бред. — А вы курите?       Снова молчание. Мори, кажется, даже не сразу понимает, что я сотрясла воздух очередной бессмысленной, несвязанной ерундой.       — Что, прости?       — Ну, курите сигареты? Стрельнуть хочу, сил нет как. А до магазина идти черт знает сколько, я по дороге снова в какую-то канаву упаду. Или нет! Завалюсь в переулок, вы же знаете о моей нездоровой тяге к ним. — и снова хихикаю в кулак, подтягивая ноги к груди. Хирург смотрит на меня, словно я действительно душевнобольная и не так, как раньше, с какой-то лаской, а скорее усталостью, но смирением.       — Нет, не курю и тебе не советую, даже запрещаю, это раз. Два: ты в доме, в полностью деревянной комнате, здесь курить строго настрого нельзя, все полыхнет в момент, а исторические ценности сгорят до тла, так и не дав тебе той информации, которая помогла бы раскрыть очевидную тайну рода твоей матери и помочь найти обоих родителей.       — Абстрагируясь от того, что ведете вы себя так, будто мой… отец, которого у меня натурально никогда не было, — смешок слетает с губ, а взгляд становится будто железным, — и от внезапных запретов, вы не думали, что моя мать обычный человек из серой массы?       — Думаешь, такому человеку, как твой отец, культ позволил бы обычную девушку взять в жены? Ты в принципе уверена в том, что их брак — по любви?       — Звучит, как шпионский боевик в стиле Джеймса Бонда.       — Звучит, как реальность традиционной Японии, Хоши-чан. Аристократия даже, я бы сказал. — он встает, оттряхивая колени, бедра и халат, а потом делает шаг ко мне — я правда не ожидала этого — и берет подмышки, поднимая на ноги. А у меня перед глазами — чернота, бездна космических масштабов. Цепляюсь за его плечи с неожиданной силой, а он и сам держит крепко, будто знает, что я — сплошной мешок кожи с костями, дистрофик, анорексичка на грани рецидива. А впрочем, почему «будто»? Он ведь прямо сейчас чувствует явно выпирающие, острые кости.       — Бросьте, какая аристократия, вы их видели? Роскошь не про них.       — Хоши-чан, я понимаю, правда понимаю, что ты устала и говорил некоторое количество времени назад это, но пожалуйста, включи мозги. Аристократия — это не про роскошь. Сливки общества — это традиции, идущие далеко сквозь время и поколения, которых придерживаются. Это воспитание, это иное мышление, это обязанности и это знания, тайны. Тебе, случаем, родители после потери памяти ничего не рассказывали?       — Лишь в первый день после возвращения, о предках совсем немного… Постойте, а вы откуда знаете?       Вздох был мне ответом, пока Мори позволил мне постоять, подпирая полку, и собирал свитки на полку сам:       — Подумай еще разок сама, будь добра.       — А, точно, вы собирали материал…       — … И, естественно, о тебе тоже узнавал. — он удовлетворенно кивает, распрямляясь, кладя последний свиток сверху и проходя мимо вихрем, собирая большинство книг, качнув головой на выход. — Пошли, здесь мы не найдем новой информации, да и ты не в состоянии. Спорить со мной смысла нет, предупреждая возмущения твоего строптивого характера.       Я тихо бурчу себе под нос о том, что Мори — человек-дьявол, который знает все и смысла противостоять ему особого нет. В любом случае, он прав и сейчас толку от трат последних сил нет, поэтому, с тяжелым вздохом, я следую за ним.       Он отправляет меня проверить дом на любые изменения — то есть, найти любые возможные улики на последующие присутствие после оцепления непосредственно здания — и сам следует к машине, немного опасливо глядя вокруг, но не так, что выглядел, будто последний перестраховщик и параноик. Я, в последний раз осмотрев свою комнату и прилежащую к ней ванную, ощутив жуткий всплеск эмоций внутри, коктейль из горечи, непереносимой боли моральной, впоследствии ставшей физической, воспоминаний и… отвернулась, резким, быстрым и довольно широким шагом побежав за Мори.       За тем, кто был моим якорем во всей этой запутанной истории. За тем, кто давал мне некоторое ощущение опоры в полном хаосе. За тем, кто был единственным глотком в полнейшем вакууме.       И все же это все слишком не соответствует традиционному понятию «здоровое» с точки зрения… с любой точки зрения.       Но меня, как полного психа, все устраивало.       Наверное.

***

      Давайте сойдемся все на том, что без лечения серьезные заболевания нельзя вылечить «на дому» и по собственному желанию. Также предлагаю согласиться и с тем, что любые улучшения временны, точно также, как Бетховену — без вопросов, старые знания порой всплывают на поверхность — за день или за пару часов до смерти стало невероятно хорошо и радостно. Словно последний свежий глоток воздуха перед тем, как быть лишенным всякого.       К чему эта тирада — к тому, что мне лучше не становилось. Как бы не казалось, что сил становилось больше, как бы я не выжимала соки из самой себя на бытовуху и обязанности, я всегда знала, что внутри что-то уже то ли гнилое, то ли пустое, дырка на месте того, где должна быть какая-то часть меня, что безвозвратно утеряна. Конечно, конечно, вы сейчас можете сказать что-то на подобии: «Твоих родителей похитили, ты покидаешь единственный существующий для тебя дом, перед тобой открываются жутчайшие тайны семьи, которая вовсе твоей и не является» и все прочее. Вы можете сказать, я могу послушать, но выбирая между оправданиями, ложью себе и правдой, горькой, болезненной, разрушительной, я выбираю второе.       Как там было? «Самосовершенствование — онанизм. Саморазрушение — вот что действительно важно»? Классика жанра, над которой мы порой смеялись через силу, кучкуясь у костра, была довольно близкой к реалиям правде. Интерпретация у каждого своя, моя: саморазвитие через саморазрушение. Рост личности произойдет не в комфортной обстановке, а в стимулирующей куда более болезненной. О да, критики и циники, я с радостью выслушаю ваше мнение, меня можете раскритиковать от а до я, но, честно говоря, пользы от этого было куда больше, конечно, рассматривая тот случай, когда воли человека хватит на подобный метод.       Все это — мысли мои, пока я сидела в машине, а Мори вез куда-то. Честно сказать, не следила. Доверилась? Да, скорее всего. Хотя, говоря о правде самой себе же, мне было откровенно плевать, куда он меня везет. Мне было все равно, куда, мне было все равно, зачем, мне было откровенно наплевать на мотивы. Мне было… никак. И доверием к врачу это нельзя назвать. Раз мне все равно на собственное существование, разве меня может волновать то, куда меня везет кто-либо? Дело ли доверия это в принципе или на деле лишь тотальное игнорирование реальности? Эскапизм ли в собственные мысли или конечная станция?       Я устала от всех расследований. Запал на поиски пропал, любые силы иссякли, я чувствовала себя еле волочащим свои конечности трупом, зомби, каких в свое время убивала сама. Круг замкнулся, змея вцепилась в свой же хвост. Круговорот психически больных людей в природе. Поправочка: людей нестабильных, неравновешенных, но что главное — совсем не лечащихся от всего этого.       К чему приведет очередная болтовня о том, как бы мне вылезти из этого? Нет, конечно, можно поаплодировать тому, что я стараюсь хотя бы думать об этом, но я особой ложью себе никогда не отличалась. Так что, отвечая на собственный вопрос, заданный пару секунд назад: а ни к чему. Ты потрепишься-потрепишься, засим и закончишь.       Дорогие психи как я, я обращаюсь к вам: пожалуйста, позвоните в дурку и отдайтесь им на волю. Последняя просьба перед тем, как…       — Хоши-чан, мне бы хотелось, чтобы ты уделила мне пару минут своего рассеянного внимания. Много сил не заберу, но нужно решить несколько вопросов.       — Мори-са-а-ан, еще пять секунд и я бы уснула. — зевок, отнюдь не фальшивый, подтверждает высказывание. Не он оборвал бы мысль, отключение от мира сделало бы это само.       — Тем более необходимо сделать все сейчас, разве нет? Делу время — потехе час, — изверг подмигивает, съезжая с дороги в подворотню и, поставив на паркинг, тянет за рычаг, после поворачиваясь ко мне. — Первое: сейчас тебя ищет полиция, как возможного свидетеля, а может и подозреваемого. Я настоятельно рекомендую наведаться в участок и пролить им правду на свет божий. Легенду придумывать не надо, расскажи все, как есть, за исключением нашего похода к тебе домой. Я завезу, подтверждением слов буду, как и консьерж в моем доме и et cetĕra. Затем, второе: где ты можешь пожить? Могу любезно предоставить свою квартиру, но если у тебя есть какие-либо связи, вперед, выбор за тобой в любом случае. И, наконец третье: что ты намерена делать дальше?       Он говорит и говорит, загружая и без того тяжелую голову еще более железобетонными мыслями, припечатывающими к полу. Я зависаю на пару десятков секунд, наконец цепляясь в сплошном потоке букв за первый вопрос:       — Вперед по направлению в участок, за рулем вы, босс. — ехидная, через силу натянутая усмешка, подобие каких-либо эмоций, выжатых, как из залежавшегося лимона вырисовываются на лице, — Что до места жительства, я не определилась, но хотелось бы позвонить паре знакомых перед тем, как давать вам четкий ответ. И, в конце концов, насчет плана… — голову свою, что до этого находила опору в холодном стекле, я откидываю назад, на подголовник кресла, прикрывая глаза, что жглись и чесались уже приличное количество времени. А что дальше? У меня есть лишь обрывки информации, ужасающие меня воспоминания, что мешались с действительностью, отсутствие любых сил на осуществление даже бытовых обязанностей, что уж говорить о такой умственной деятельности, как расследования, разборки культов и кровопролитных пыток, за которыми следуют похищения.       Собрать мысли — самое сложное для людей, у которых на лицо и клиническая депрессия неизвестно какой тяжести — увольте, но диагнозы себе конкретные выдавать даже не собираюсь, — и посттравматическое стрессовое расстройство. Дело решается, конечно, терапией, стараниями пациента, желанием вернуться к нормальной жизни, где индивид функционирует также, как и все нормальные, здоровые люди, также таблетками. Но ведь мы понимаем все, что к этому можно получить доступ только если обратиться к специалисту, а значит до конца признать факт собственной ненормальности, факт того, что дурка по тебе плачет горькими крокодильими слезами. На это нужны огромные силы, а на последующие действия уж тем более. Так что… На данный момент, мне доступен банальный «вдох-выдох» и нет, не сдох, к большой радости — или сожалению тех, кто читает это, кому приходится сталкиваться с этими… Как бы поэтичней, цензурно выразиться… В общем, вы поняли, страданиями меня нелюбимой.       — Для начала, давайте в участок. Затем я найду жилье, а дальше посмотрим по возможностям. Скорее всего, куплю пробковую доску, гвоздики и стикеры. И нитку, точно! Чтобы как у детективов, обмотать красной ниткой связанные факты, вывести закономерности, понять, где чего не хватает и все в таком духе. — сумбурная речь, которая уходит в какой-то абсолютно клоунический припадок, оканчивается всплеском рук.       Мори молча снимает сцепление, переключается на первую и дает газу, плавно возвращаясь на дорогу. Он аккурат привозит меня в участок, где все происходит в точности, как он сказал. Я не вру ни в чем, опуская лишь поход в дом, алиби обоих подтверждается, меня информируют в том, что о дальнейших продвижениях в расследовании меня обязательно будут информировать, сказали, что обыскивают уже и офис, и недвижимость заброшенную. Единственное, о чем попросили — сообщить, когда позвонят о сумме выкупа.       Увы, ребята, о звонке насчет выкупа и речи не может быть. Дай боже мне вернут их трупы.       Сарказм так и рвется с губ, стремясь разрушить всю иллюзию образа. Пассивная агрессия ли, защитная реакция или очередная попытка сделать вид, что еще жива, а не пародирую труп? Ответа вам, уж простите душу грешную, дать не могу. Может, это и к лучшему.       Итак, выйдя из коморки, которую они назвали не допросной, а еще какой-то очередной комнатой, которая от той же, пардон за тавтологию, допросной отличалась лишь одним названием, да и только, я открываю на телефоне контактную книжку, думая о том, с кем я в должной связи, чтобы просить о ночлеге, да не только о кровати, а еще и стену занять под доску пробковую!       Палец сам находит Дазая. Палец сам нажимает на иконку вызова.       — Да, Канэко-сан?       — О, вот те раз, Дазай-кун, доброго вечера тебе! — Мори идет по пятам, пока я направляюсь к своей машине на парковке, слушая мой наигранно бодрый, веселый голос, ничуть не удивляясь выбранному мной кандидату на койко-место. — Как твои дела? Новые способы самоубийства уже нашел?       — Канэко-сан, о ваших родителях передают по телевизору. Не перескакивайте на другую тему. — он припечатывает, сбивая весь приторный настрой.       — Вот и замечательно, ты знаешь о том, как обстоят мои дела, своими поделишься?       — Ты звонишь, потому что тебе спать негде. — ты чертовски прав, Осаму. Но больше всего меня пугает то, что твой вопрос до ужасного забавен, ведь этот фильм я сегодня в мыслях вспоминала.       — О, нет, нет, брось, мне вовсе не нужно это…       — Да, это так. Так что просто спроси. Не ходи вкруг да около, а спроси. — давит, падла, давит, зная то, что я недолго продержусь.       — А это не слишком сложно?       — Сложно спросить?       Драматическая пауза:       — Можно я у тебя переночую?       Мгновенный ответ:       — Да.       — Спасибо. Скоро буду.       Сброс. Я поворачиваюсь к хирургу, глаза опущены в асфальт. Потому что, если я подниму, я явно разрыдаюсь на месте.       — Где Дазай-кун живет знаете?       — Знаю. Поехали, кажется дождь начинается. — он как-то по-свойски притягивает себе под бок, обнимая одной рукой. Все же, скорее спектакль для наблюдающих за нами офицеров, чем действительно какая-то забота обо мне. Тепло от него безвозмездно? Нет, не слышали.       — Когда кажется креститься надо, Мори-сан. — бубнеж мой явно смешон, что следует из подавленного в кулаке звука.       — Как хорошо, что я атеист и не суеверен.       — Зря вы так, а вдруг черная кошка дорогу перебежит? Вы знали, что так Пушкин избежал суровой участи попасть под одну гребенку с остальными декабристами?       — А утверждала, что искусство зло.       — Мори-сан! Если я осуждаю, не значит, что не знаю! Чтобы делать любые выводы, необходимо знать, о чем говоришь. Мне двадцать, а не пять с половиной, чтобы судить попусту.       Меня явно спровоцировали. Я явно повелась.       Антракт, дорогие.