Две калоши, или Томский полицмейстер

Как оказалось, попасть в кабаре «Золотой Арлекин» – не совсем простая задача; его еще надо было найти. Помещался он в глубине петербургских дворов. Чтобы попасть в сей приют богемы, требовалось преодолеть подворотню, двор-колодец, еще подворотню и обойти (миль пардон) помойную яму, свернуть налево, выйти в крошечный переулок - а с переулка, через узкую, готической формы дверь, спуститься вниз по лестнице. Десять ступеней, ведущих в подземелье, отделяли пристанище актеров от «земной» жизни; все это Штольман выяснил, шагая за мелко семенящей мадемуазель Белопольской в сопровождении двух жандармов. Наконец, они вошли в прихожую, где и лежало тело несчастной Ксении Лютич. В прихожей было натоптано; стул опрокинут, поверх кучи мужских калош валялась почему-то одна только женская калошка, сырая и изрядно испачканная, второй было не видно; вешалка-тумба, на которой висели пальто и шляпы, покосилась – видимо, ее толкнули, но она не упала только потому, что вершиной уперлась в стену. Неподалеку от трупа валялся стакан с каплями недопитого вина на дне, и рядом – крошечная дамская сумочка из черного бархата, украшенная вышивкой. - Ничего не трогали? – осведомился Штольман, глядя на тело дамы в черном платье странного фасона. В ответ ему неожиданно и крайне неуместно раздались звуки рояля; кто-то играл что-то бравурно-радостное, невероятно сложное, и делал это, надо признать, виртуозно… - Что это за музыка? – удивился гениальный сыщик. - Ах, это там, - небрежно отвечала Ариадна, снимая с ног миниатюрные калошки, - там г-н Краснопёров… он без этого не может… Заглянув за занавеску, Штольман увидел пятерых скучающих мужчин. Кто-то с неприкаянным видом бродил по залу, кто-то в томно-расслабленных позах лежал на диванах, потягивая вино, а еще один худощавый господин – тонкий профиль, огромные глаза, окруженные серыми трагическими тенями, черные кудри до плеч – упоенно музицировал на рояле; увидев Штольмана, он оскорбился его скептическим выражением лица. В знак протеста, он, закатив глаза, пропел томным тенором: Наша жизнь, ты кружишься летучею мышкою, Так причудлив, изыскан твой дивный полет, Ах, ночные огни, вы как пестрая вышивка На канве серых дней… и всю ночь напролет Наши тени кружатся в магическом круге, Исполняя зловещий, причудливый danse, Но коварная ночь протянула к нам руки, И как черный бемоль, в нашем сердце звучит декаданс… Отметив про себя, что певец, похоже, изрядно пьян и протрезвеет еще не скоро, Яков Платоныч вернулся обратно в прихожую. - Задушена, - констатировал он, обращаясь к городовым. – Душили ее руками, судя по отпечаткам – это был мужчина. Отвезите в морг, отчет о результатах вскрытия – мне на стол… Стакан с вином – на анализ, проверьте на яды… Затем он заглянул в подобранную с пола сумочку. Там было немного мелочи, носовой платок и пара шпилек – словом, ничего интересного; он сунул сумочку в саквояж. После этого, войдя в зал кабаре, он расположился за столом, достал из саквояжа папку с надписью «Дело», чернильницу, ручку с перышком, и, обведя взглядом присутствующих, пригласил их жестом подойти поближе. - Итак, господа, что вы можете сообщить мне о погибшей? Давайте начнем хоть бы с вас, г-н Красноперов. Что вам известно об этой даме? - Ничего, - высокомерно вздернул подбородок пианист, - Я с ней не знаком. - Но она часто появлялась здесь, вы могли хотя бы наблюдать за ней? - Сударь, здесь очень много интересных дам, наблюдать за которыми куда приятнее… - А за Ксенией Лютич было неприятно? Он пожал плечами. - А вы что – сами не видели ее? Вульгарна, глупа, и с претензией на «демоническую женщину». - Я видел только труп, - возразил Штольман, - по нему трудно судить о ее умственных способностях. - Вам, значит, этого недостаточно? Ха! – повертев длинным пальцем в воздухе, пианист наставил его на Штольмана и объяснил заплетающимся языком, - Умная женщина не наденет на себя платье в виде бархатного подрясника, с какой-то рыболовной сетью сверху. А эти жуткие серьги – о, мон дьё… А эта повязка на голове из какой-то тряпки, скрепленная прабабушкиной брошью. А эта сумочка на поясе с вышитым черепом! Собственно, это все, что мне о ней известно. - Понятно, - Штольман повернулся к другому господину, молодому и упитанному. - Ну, а вы, г-н… как вас, простите? - Волощук, Симеон Петрович. Сахарозаводчик, да-с, к богеме отношения не имею. Дальнейший разговор шел в таком же ключе. Остальные господа подтвердили, что Лютич была особой какой-то не вполне адекватной, вечно нелепо одетой, и вечно играющей какую-то роль - но никакого серьезного мотива Штольман не мог выудить из их слов. По их словам судя, некоторые вообще даже не знали, как зовут эту женщину… Немного ясности внесла мадемуазель Ариадна, объяснив, что Ксения Лютич была, кажется, замужем, но что там случилось дальше – она не знает, так как в ответ на прямой вопрос, куда делся ее муж, Ксения закатывала глаза и изрекала что-то ужасно философское. В настоящее время она была, по сути, без средств к существованию, промышляя чем можно, в частности, играла в театре роли без слов или с парой реплик; писала сентиментальные рассказики, которые иногда печатали дамские журналы, или заметки о каком-то событии для желтых газет. Отчаянно пыталась найти хоть кого-то, кто бы ее содержал, но увы – безрезультатно… Осмотр квартиры по указанному адресу только подтвердил слова Ариадны: голые стены, обшарпанные полы и хозяйка, причитающая, что жилица ей не платила уже третий месяц…