Две калоши, или Томский полицмейстер

И теперь помощник томского полицмейстера Мараулов задумчиво изучал депешу, в которой Штольман просил выяснить, каким образом «марафет» переправляется через Сибирь в столицу. Причем желательно поскорее, так как хоть какую-то информацию он, Штольман, был бы рад получить прямо сейчас. - Знавал я Штольмана, хороший человек, - проговорил полицмейстер задумчиво. – Как вы понимаете, в нашем деле оказать услугу коллеге – не только служебный долг, но и как бы сказать… Порой есть надежда на ответную любезность! - Поищем, - кивнул Мараулов. И, выходя из департамента на улицу, он уже прикидывал, как будет действовать. «Зимой, конечно, можно вести марафет и с чайными обозами», - так размышлял Мараулов, - «но сейчас весна, значит, сани отменяются. Да и на телеге не проедешь: все реки разлились, а перевозчики берут втрое. Значит, если кто и поедет, то курьер-одиночка». Кто же он, этот одинокий курьер? Мараулов попытался составить его портрет. Простой крестьянин не поедет – ему к пахоте надо готовиться. Уголовник, разве что, из простых? Мараулов криво усмехнулся. Он знал эту публику как родную. Кошевочники, которые на легких санках-кошевках неслись мимо чайного обоза, на лету подрезали упакованный в санях чай, хватали «место» чая и проворно удирали так, что несчастным обозникам оставалось только ругаться пополам со слезами… Беглые каторжники… вся эта публика была способна на что угодно: грабеж, воровство, мокрое дело, в конце концов. Неспособна она была только на одно: прожить хоть недели две-три без выпивки, без гульбы безумной, кутежа. Кто бы доверил этим охламонам серьезное дело, серьезный товар? Да они продадут его в первом кабаке, там же все спустят в безумной картежной игре, пьянке, разврате с трактирными девками – вот и все. Нет, это исключено. Остается одно. Курьер должен быть из «благородных». Это упрощает дело. Надо взять списки тех, кто приехал в город и остановился в гостинице… Итак, благородные, благородные. Мараулов задумчиво изучал список. Уже спустился вечер; Мараулов уютно устроился под розовым абажуром; рядом с ним, положив голову на его плечо, сидела Александрина, жёнушка его любимая, хоть и невенчанная… - Что ты тут читаешь, Пашенька? – спросила кротко. - Да вот, список гостей города. Думаю, как бы мне негласный обыск в их номерах устроить, да так, чтобы не догадались. Не по закону это, да у нас тут в тайге - медведь прокурор… Так-с.. «Наливайко, Ефрем Потапыч… Купчиха Котенкова Антонида Ильинична… Бургомистров Фрол Макарыч с супругою… Коханов Евдоким Петрович, коммерсант…» - А этот, ишь ты! - повернувшись к жене, он щелкнул пальцем по бумаге. - Антон Павлович… ишь ты, а! Прям как писатель… - Так разве ты не читал в газетах? Ой! у меня пирогом запахло, не дай бог пригорит! – и с этими словами Александрина кинулась на кухню. - В газетах? – удивился Павел Петрович, - а что там в газетах? – и, взяв со стола местную газету, принялся читать: «В доме Колотилова, на углу Дворянской ул. и Телеграфного переулка, поселилась кикимора и с 14 января никому, не только в этом доме, а и во всем городе, не дает покоя» Нет, это не то… Он перевернул страницу, поискал глазами: «Кражи в нашем городе нередки: недавно два грузчика украли пудовый колокол, пожертвованный на строительство церкви на станции «Тайга», и успели спрятать его в пивной» - тоже не то… «Во вторник 20 сентября в театре Королева снова демонстрировался синематограф Люмьера. Пред зрителями на экране одна за другой появлялись картины балаганного, далеко не двусмысленного характера: «Вальс на потолке», «Приключение с влюбленным стариком», «Скандальная брачная ночь», и циничная, совершенно недопустимая к демонстрированию в публичных местах картина «Волшебная курица»!» Мараулов пожал плечами, и обратился к вошедшей Александрине: - Так что в газетах-то? - Ну, то, что Томск намерен посетить этот самый известный писатель! Проездом с Сахалину, поди, уже приехал…. Ну, этого-то можно исключить сразу! Полицмейстер дернул усом и задумался. Это не ускользнуло от внимания его супруги, и Александрина заговорила почти укоризненно: - Да ну! Ты всерьез думаешь, что такое возможно? Чтобы знаменитый литератор до того дошел, чтобы марафет возить?! - Да видишь ли, Санюшка! Я, допустим, сто раз уверен, что он не при делах, но это мое личное мнение. А как полицейский, я не имею права делать никому снисхождения, и потом - может, он и сам не знает про марафет… Ведь может и такое быть, что втемную его используют? «Ах, батенька, - передразнил он кого-то, - не будете ли так добры свезти мой чемоданчик до Петербурга да передать его по адресочку!» А барин весь благородный такой, проверять же не полезет, чего ему там подсунули… - И что ты собираешься делать с этими людьми? - Да вот, прикидываю. Для начала – подключу свой боевой бордель. Александрина усмехнулась и покачала головой. Слишком тесное общение ее супруга с девушками с Бочановской улицы – томского квартала красных фонарей - не слишком ее радовало. Мараулов меж тем рассуждал деловито: - Изабеллу напущу на Наливайко, у нее вид этакой Мессалины, для одинокого мужчины самое то. Катеньку – у нее облик приличной девушки, голубки белой – подсуну этому, который с супругою, главное, пусть она его заманит хоть куда; супруга будет за ним шпионить, а нам того и надо, чтобы из нумера их обоих выманить. Купчиха Котенкова… Пожалуй, ей Сашок подойдет, красавчик околоточный – приоденется пусть в цивильное, глазки ей состоит, авось она на него клюнет! А уж писателя, - Мараулов побарабанил пальцами по столу, - писателя мне придется взять на себя. Глаза его подруги широко раскрылись, брови взлетели вверх, губы шевельнулись, как если бы она хотела сказать: «Ну, куда уж тебе» - но она только удивленно протянула: - Ой, Пашенька… Мараулов усмехнулся. - Что? Хочешь сказать – куда, мол, тебе, со свиным рылом да в калашный ряд? Дескать, он московская штучка, литератор знаменитый, а ты тут вот… Да? А мы тоже не лаптем щи хлебаем. - Так-то так, - женщина смотрела виновато, - но вдруг он тебя сочтет… Мараулов махнул рукой. - Пусть он сочтет меня кем угодно - хоть солдафоном, хоть провинциальным подлизой, хоть дурачком, который пришел к нему на поклон, как мусульманин в Мекку. Но, черт возьми, если я его не расположу к себе - то я профессионально непригоден!