Две калоши, или Томский полицмейстер

Гостиница засыпала. За окнами ее было непроглядно темно, тихо, и всех обитателей ее тоже клонило ко сну… - Барин, вас тут того… полиция спрашивает, - сообщил гостиничный служащий. И пожал плечами виновато. - Полиция?! – обеспокоился барин. Барин был высок, белокур, лет тридцати, с усами, бородкой и в пенсне. Известие о визите полиции заставило его оторваться от письма, которое он писал - и глянуть встревожено и с досадою. И досадовать было отчего! Вообразите: после дальней дороги, берущей начало аж на Сахалине, он только-только прибыл в сибирский город Томск, где и расположился в лучшей гостинице! Только оттаял душою после всех тревог, связанных с разливами рек, которые приходилось преодолевать, платя перевозчикам втридорога! Только уселся написать письмо старинному другу и пожаловаться на все: на тяжелую дорогу, на непомерные расходы, и главное – на мерзкий сундук, который в экипажах гремел всю дорогу, и нате: полиция! Недоумевая, что бы это значило, барин коротко отвечал лакею «Проси», а затем пододвинул к себе письмо следующего содержания: «Привет Вам от сибирского человека, милый Алексей Сергеевич! Соскучился я по Вас и по переписке ужасно. Ах, какие расходы! Гевалт! Благодаря разливу я везде платил возницам вдвое, а иногда и втрое, ибо работа каторжная, адская… …Чемодан мой, милейший сундучок, оказался неудобным в дороге: занимает много места, толкает в бок, гремит, а главное – грозит разбиться…» - и дописал: « Стоп! Докладывают, что меня желает видеть помощник полицмейстера. Что такое?!?» После чего барин напрягся внутренне, приготовляясь отразить полицейскую атаку. Атака выглядела так: в дверь не вошел, а впорхнул мужчина в мундире полицейского, и с черными, блестящими усами непомерной длины. Грудь его украшали орден Святой Анны IV-й степени с мечами и бантом с надписью «За храбрость» и орден Святого Станислава III-й степени с мечами и бантом. И, пока столичный писатель созерцал аршинные усы и ордена – мужчина этот всплеснул руками, сжал их перед собою в сладком экстазе и возопил: - Ах, Антон Палыч! Позвольте представиться, Мараулов, Павел Петрович, помощник полицмейстера здешних мест… Слов нет, как счастлив возможности… Поклонник вашего таланта… - Очень тронут, - отвечал высокий блондин вежливо, - однако, чему обязан… - Ах, ну мы же тут в провинциях тоже не лаптем щи хлебаем-с! Университет вот построили, и вообще, стремимся к просвещению… Знаете ли, я ведь тоже-с, писать пытаюсь… Вот тут, - он вытащил из-за пазухи и показал хозяину стопку рукописей - тоже пишу-с - рассказы, очерки… Ах! Как бы мне хотелось, чтобы вы высказали мне свое мнение! – и он, дернувши невероятно длинным усом, умильно уставился на хозяина номера. - Оставьте рукописи, я почитаю, - подчеркнуто вежливо отвечал тот. - Вы так добры, как это мило! я тут драмку написал, да не буду вас утруждать, вам-то, мэтру, наши опусы слушать радости мало! - Ну почему же… мне интересен взгляд на местную жизнь человека, который знает здешние реалии… Посетитель засветился от радости, даже как-то этак заискрился. - О! был у нас тут случай, доложу я вам. Я про него и рассказец написал. Про чайных грабителей… могу я вам прочитать? очень, очень обяжете… - Конечно же, - вежливо отвечал писатель, - как бы я мог отказать заслуженному человеку? я вижу у вас такие ордена… - Ах, да! – гость зарделся, - Я же всю турецкую кампанию прошел! Святую Анну – за сражение под Плевной, а Станислава – за переход через Балканы. А этот железный крест – это румынский князь Карл наградил, за храбрость. Ну-с, так я читаю? – и он посмотрел в глаза писателя нежно и радостно, как счастливое дитя. - Прошу вас. Смущаясь, как красна девица, то улыбаясь и стреляя глазами в именитого литератора, то опуская глаза с текст, Мараулов наконец откашлялся, и начал: - «Ярко горит луна, разливая бледный свет по иркутскому почтовому тракту. Безоблачна холодная январская ночь. Узкой лентой раскинулась дорога вдаль, между снеговыми сугробами. Кой-где раскинулся жалкий лесок, да в стороне, направо, верстах в шести от Томска, чернеет роскошная роща богача-купца. А кругом – все мелкий лес, кусты да необозримые снеговые поля. Но, вот, подул с юга легкий ветерок; все сильнее и сильнее заколыхались кусты, сбрасывая с себя снеговой саван. Показалось на небе облачко, другое… Заходили свинцовые тучи, соединяясь все вместе и вместе… А луна, кокетничая с землей, то покажется, то снова скроется за облаком, как татарка, закрывающая свое лицо от нескромного взгляда постороннего мужчины…» Дочитавши рассказ до конца, он заметил на лице писателя вежливую скуку. На секунду лицо Мараулова перестало сиять, как глазурный пряник, взгляд стал оценивающе-холоден: «Ага. Дошел до нужного состояния. Сейчас он готов на все, чтобы от меня отделаться; попробуем». И тут же радостно залепетал: - Ах, что же я! я вас утомил своей писаниной! а съездим-ка мы с вами лучше к мамзелькам, для услаждения, так сказать, души и тела, а? - Пожалуй, - согласился его гость, явно планируя сбежать в процессе поездки к мамзелькам. Когда два писателя – знаменитый и не очень – вышли из гостиничного нумера, один из них, а именно полицмейстер, сделал знак притаившимся за углом филерам; те понятливо кивнули, и один вытащил связку отмычек…