Две калоши, или Томский полицмейстер

Прочитав письмо Мараулова, Штольман усмехнулся, сочтя его забавным. Он представил великого писателя, утопившего в сибирской грязи калошу… калошу… будет теперь в одной калоше ходить… Тут же вспомнилось: коридорчик-прихожая «Золотого Арлекина», и одинокая дамская калошка, выпачканная в сырой грязи… И тут в его сознание толкнулась простая мысль, которая не пришла ему в голову раньше: а вторая где? Ее что – тоже утопили? Когда и кто? Если калоша была старая, непарная, почему ее не выбросили? Стоп! Сырая, она была сырая… Стоп!!! Как же он сразу не обратил внимание на эту важнейшую деталь! Калошка была мокрая. Значит, какая-то дама выходила в ней на улицу совсем незадолго до того, как он, Штольман, пришел в «Золотой Арлекин»! Ариадна снимала калошки в его присутствии, и он еще удивился их миниатюрности. Та одинокая калошка никак не могла принадлежать ей, она была на несколько размеров больше. Все посетители ушли, разобрав свои калоши, и осталась калошка – принадлежащая той даме, которая уже никуда уйти не могла! То есть Ксении! Но почему она сырая?! Вечером было сухо, когда она пришла. Значит… Она выходила куда-то ночью, уже после того, как прошел дождь. И утопила вторую калошу во дворе, а потом вернулась. Зачем она выходила? Захотела просто подышать воздухом? Тогда она могла бы просто выйти на крыльцо, и не потеряла бы калошку. Решила среди ночи отправиться домой, утопила калошку, расстроилась и вернулась? Но куда она пошла так рано? Извозчиков еще нет, и мосты разведены? Нет, это тоже не ответ. А что, если… Штольман решительно встал и схватил пальто. *** - Я вижу, вы выполнили мою просьбу и не стали тут прибираться, это похвально, - заметил Штольман. - Ах, до того ли мне, - Ариадна трагическим жестом прикрыла глаза изящными пальцами. – Я в такой dépression, да у меня к тому же тут такое… и как жить дальше… - Ну, в жизни всякое случается, - заметил Штольман. Ариадна горестно кивнула, закатила глазки к потолку и изрекла: - Да, жизнь это юдоль скорби! - Поговорим о вещах более прозаических,- предложил Штольман, - скажите, кому принадлежала та калошка, которая все еще лежит в прихожей? Ариадна, которую вопрос спустил с небес на грешную землю, выглядела почти оскорбленной. - Вероятно, кто-то из посетителей забыл, - пролепетала она. - Только одну? А вторую унес на ноге? - Я, право, не задумывалась… - На Ксении калош не было. Она пришла без калош? - Я не могу уследить за каждым… Но сейчас, весной, в Петербурге все время дожди, и ни одна женщина без калош на улицу не выйдет, вы же понимаете, сейчас сухо, а через полчаса ливень… - Где же вторая калоша? Ариадна мило улыбнулась, пожала плечиком и потрепыхала в воздухе пальцами, как бы давая понять, что ничего не знает… - Я вас оставлю ненадолго, - поклонился Штольман. Через пятнадцать минут калоша была найдена: во дворе, возле поворота дорожки. Она покоилась на дне самой глубокой лужи, которая так и не просохла с дождя недельной давности – да и где ей просохнуть, когда новые и новые дожди только добавляли ей глубины. Самым интересным было направление носка калошки: не от «Золотого Арлекина», а к нему. Вот оно что. Значит, она вернулась не потому, что потеряла калошку и расстроилась. Нет, калоша была потеряна уже на обратном пути… Она вышла, дошла до своей цели, пошла назад, и… Подцепив калошку на кончик трости как трофей, Штольман вернулся в подвальчик. Взбежал по ступенькам лестницы в комнатку Ариадны. Несравненная Ариадна пила чай с баранками как совсем обычная живая девушка, совсем не сильфида. - Хотите чаю? – спросила она просто. - Нет, спасибо, я не буду, а вы пейте, - отвечал Штольман. У меня только один вопрос… Вы сказали «У меня к тому же тут такое» - что вы имели в виду? - Едва ли это имеет отношение к вашему делу… - Ну уж позвольте мне судить, как профессионалу. Скажите, у вас ничего ценного не пропало? Глаза Ариадны стали круглыми, как у совенка. - Откуда вы знаете, - прошептала она изумленно. - Просто предположил. Что именно? - Это был фермуар. Моя единственная драгоценность. От покойной бабушки подарок. - Как он выглядел? - А вот, - она кивнула на фотографию, стоящую в рамке на комоде. На фотографии была изображена сама Ариадна, в черном бархатном платье, и с ожерельем-фермуаром на шее. Ожерелье состояло из трех рядов жемчужных бусин, скрепленных спереди круглой брошкой-камеей. - Когда она пропала? - Сама не знаю… я обнаружила пропажу только сегодня утром. И не могу вспомнить – если я ее обронила… маловероятно, ведь застежка такая прочная. И я могла бы поклясться, что помню, как сама клала ее в ящик, - она повела рукой в сторону крошечного туалетного столика с двумя выдвижными ящичками, - и закрыла на замок – а сегодня ящик почему-то открыт, а фермуара нет, - она удивленно захлопала ресничками. Штольман, достав лупу, склонился над ящичком. - Отмычкой работали, - констатировал он, - хотя тут и дамской шпилькой открыть можно. - Но моя комната все время была заперта! Как похититель проник внутрь?! - Вероятно, и комнату вашу вскрыли отмычкой. Скажите, а Ксения знала, что у вас есть этот фермуар? - Конечно. Я же его каждый вечер надевала до этого. - А почему в тот последний вечер не надели? - Но разве не очевидно?! – изумилась Ариадна. - Мне – нет, - пожал плечами Штольман. Ариадна устремила на него укоризненный взгляд, как бы говорящий: ну, думай же, думай! – затем махнула рукой, признавая, что случай безнадежный. И пояснила: - На мне же было красное платье! - И что? - Ну как что? Жемчуг, три нити: белый, розовый и серый. Сочетается либо с белым, либо с серым, либо с черным, либо с розовым. А красное платье – это же вызов! Это смерч, стихия, лесной пожар – это раскаленная кипящая лава страсти - и сочетать с ним этот тихий, кроткий, загадочный жемчуг?! Как это возможно?! – она воздела руки к небу. Штольман рассмеялся. - Вы хотели сказать «О, женщины!», но почему-то не сказали, - заметила Ариадна, мило улыбнувшись. - Да, мы порой не понимаем женщин, но я далек от того, чтобы относиться к женщинам снисходительно…. Фраза эта произвела на Ариадну ошеломляющее действие. Она приоткрыла ротик, и принялась рассматривать Штольмана, как чудесное и необыкновенное явление. В ней произошла интересная перемена: она перестала заламывать руки, бросать на Штольмана томные, зовущие взгляды, и когда он спросил «Ксения знала, где вы прячете фермуар?», ответила простым спокойным тоном: - Да. Я как-то поутру предложила ей зайти ко мне и выпить кофе – она очень ослабла после бессонной ночи. Мы зашли ко мне, и я зашла за ширму, сняла платье и надела халат – а потом на ее глазах сняла фермуар, положила в ящик. Так что да, она знала. - Если бы я еще мог понять, откуда она могла быть уверена, что вы сегодня жемчуг не наденете… - О! Это как раз очень просто. Когда мы вошли, мое новое красное платье висело на дверце шкафа. Она спросила, отчего я такое красивое платье не надеваю – я отвечала, что оно только вчера принесено от портнихи, и я хочу купить к нему нитку красных бус; а как только куплю, так буду носить не снимая, а свое единственное до этого нарядное черное платье отдам портнихе на переделку – я хотела, понимаете, сделать черный шелковый лиф с воланами, по воланам пустить вышивку, рукава вот такие, с раструбом, и на рукавах из-под низу плиссированный шифон… впрочем, вам неинтересно! На другой день она меня увидела в красном, и поняла, что я теперь переоделась в красное надолго… Но погодите! - Да? - Каким же образом Ксения могла украсть фермуар? Ведь при ней его не найдено… Или она его куда-то спрятала? И да, кто же все-таки ее убил? Внезапно она осеклась и спросила робко: - Вы подозреваете меня? Думаете, это я ее… поймала воровку и пыталась отнять фермуар… и задушила? Штольман покачал головой. - Мне кажется, складывается вот какая картина: уже ближе к утру, когда все ваши посетители либо дремали, либо были изрядно пьяны, либо и то и другое… Он посмотрел на Ариадну – она не возражала. - Тогда наша милая Ксения, никем не замеченная, вышла в прихожую, надела калошки, открыла дверь, и прошла всеми лабиринтами к воротам, которые были, конечно же, закрыты изнутри. Будить дворника было, естественно, не в планах человека, замыслившего гадкое дело, поэтому Ксения открыла засов сама - и впустила кого-то… вероятно мужчину-сообщника… по дороге назад она утопила калошку – говорю это с уверенностью, так как носок калошки смотрел в сторону вашего заведения. Итак, она впустила его, показала дорогу наверх… он открыл отмычкой двери, вошел, вскрыл ящичек, взял фермуар… и на обратной дороге задушил свою помощницу… Глаза Ариадны снова изобразили изумленного совенка. - Но зачем душить помощницу? – удивилась она. - Кто знает? Возможно, потому, что Ксения была зависима от опия – а такой человек вполне может проболтаться… особенно за дозу наркотика… Ариадна сидела со стеклянными глазами. Видимо, информация, которая свалилась на нее сразу в таком количестве, лишила ее способности как-то реагировать – ей надо было тихонько посидеть и все осмыслить… - Я возьму это фото? – спросил Штольман, протянув руку к портрету с фермуаром. – Ничего не обещаю, но все же попробую поискать ваше сокровище… - Да, конечно. Пойдемте, я вас выпущу… Уже в прихожей Ариадна, подойдя к двери, принялась яростно дергать большую тяжелую щеколду. - Давайте, я вам помогу,- предложил Штольман. - Да, прошу вас… она иногда заедает… Помню, в то утро, когда убили бедную Ксению, я никак не могла ее открыть, у меня тряслись руки – а ее заело… Штольман замер; затем, пытаясь осмыслить сказанное, повернулся в Ариадне. - То есть, вы хотите сказать, дверь была заперта изнутри на щеколду? - Ну да… Штольман задумался. Если дверь была заперта изнутри, то кто ее запер? Убитая Ксения явно не могла это сделать. Предположение, что кто-то из посетителей кабаре, переступив через тело убитой дамы, преспокойно запер дверь, чтоб не дуло сквозняком, и вернулся сладко досыпать на диванчик, показалось ему чересчур уж экстравагантным. Значит, дверь могла запереть только сама Ксения; значит, она была жива после ухода грабителя! И значит, убийцу опять-таки придется искать среди тех пяти завсегдатаев кабаре! Мотив, какой у него мог быть мотив?!